<p><strong>Батум</strong></p>![]()
Рейн Евгений Борисович родился в 1935 году в Ленинграде. Поэт из плеяды “ахматовских сирот” (И. Бродский, А. Найман, Д. Бобышев). Лауреат отечественных и зарубежных премий. Живет в Москве.
Каждый день
Я прихожу на пристань,
Провожая всех,
Кого не жаль,
И гляжу все тягостней
И пристальней
В очарованную даль.
С. Есенин.
О мой брат! Поэт и царь — сжегший Рим!
Мы сжигаем, как и ты, — и горим!
К. Бальмонт.
Дождь над Батумом, две недели дождь,
а в номере так скучно, так уныло.
Надену плащ, открою плотный зонт
и выйду погуляю — не растаю.
Ноябрь над черноморьем, мутный вал
облизывает городские пляжи.
Безлюдно. Воскресенье. Я сижу
под скошенным брезентовым навесом,
курю и наблюдаю, как в порту
концы бросает знаменитый лайнер
“Абхазия”, как яхта класса “звездный”
пытается поставить паруса.
И никого на километры пляжа,
ни одного прогульщика, бродяги,
какого-нибудь гостя на курорте,
освоившего мертвый сей сезон.
А дождь все хлещет, он стоит стеной
и размывает мелкую щебенку.
Мой плащ промок, и не спасает зонт.
Но за моей спиной цветная будка
фанерная, наверно, раздевалка,
неубранная после лета,
переждать в ней можно дождь.
Я отворяю дверцу и вижу —
на полу, на одеяле спит человек
в костюме “Адидас”,
и я его потрогал за плечо.
Он встрепенулся, что-то пробурчал,
и поднялся, и сел на табуретку.
На шее у него висела фотокамера
известной японской фирмы. Он не удивился,
и сделал некий жест, как приглашенье,
и попросил немедля закурить.
“Кто вы такой?” — спросил я. “Я фотограф.
Фотограф пляжный. Вот уже неделю
работы нет, но я сюда хожу, быть может,
все-таки найдется сумасшедший
и фото мне закажет, мне не много надо —
харчо тарелку, и стаканчик чачи,
и сигареты „Прима” — вот и все”. —
“Вы местный?” — я спросил. “Нет, не совсем.
Когда-то жил в столицах я обеих,
заехал как-то вот сюда на отдых
и здесь остался. Скоро десять лет,
как я живу в Батуме.
Летом все в порядке, полно клиентов —
только поспевай”. — “А где живете?” —
“Я купил каморку на улице Дзержинского,
снимать жилье накладно. По сути,
не могу я лишь без кофе,
варю себе чифирь, а вот обедать
хожу я на базар, там есть одно местечко —
шашлычная „Эльбрус”. Вы не бывали?” —
“Нет, не бывал”. — “Весьма рекомендую —
такого хаша и в Тифлисе нет”. —
“Быть может, пообедаем?” — “Нет денег”. —
“Я заплачу”. — “Нет, так я не привык.
Вот закажите фото, а потом
уже и угощайте”. — “Что ж, идея!
Заказываю вам я сериал —
семь фотоснимков. Семь — мое число”.
Внезапно дождь проклятый прекратился,
остатки туч рассеялись,
и над Батумом засияло солнце.
“Как вас зовут?” — “Адольфом, просто Адик”. —
“А я Евгений”. — “Вот и хорошо,
пойдемте к морю, я вас поснимаю”.
И мы пошли и встали у волны.
Нептун смирился. Бирюзой и синькой
сиял простор до линии раздела
воды и неба. Лайнер бросил якорь,
и яхта скрылась, только гидроплан
из местного ДОСААФа пролетел.
“Вы чувствуйте себя совсем свободно,
курите, разговаривайте, а я пощелкаю”, —
и он взялся за дело.
“А как же быть со снимками? Я нынче
в двенадцать ночи сяду на „Ракету”
и перееду в Сочи”. — “Я успею.
Я позабыл сказать вам, ассистент
есть у меня. Мы вместе и живем,
он все проявит, тут же отпечатки
он сделает и все доставит вам
в шашлычную „Эльбрус” как раз к обеду”. —
“Так скоро?” — “Через два, ну, три часа.
Вот я вас знаю сорок пять минут
и что-то уже понял, вы довольны
останетесь”. — “Да вы — Картье Брессон!” —
“А кто это?” — “Один французский мастер,
известный очень”. — “Нет, я не слыхал,
ведь я не человек искусства, я — фотограф,
пушкарь, как говорили в старину”. —
“А этот ассистент ваш, кто такой?” —
“Так приблудился, просто алкоголик,
нет ни семьи, ни друга, никого,
и паспорт потерял. И вот живет
со мною вместе —
уже четыре будет скоро года.
Бывает, чемоданы поднесет,
бывает, купит фрукты на базаре —
продаст на пляже, все-таки доход.
Он лет уже немалых, сколько точно,
не знает сам. А впрочем, нелюдим,
за сутки может не сказать ни слова,
но я его терплю, душа живая,
хоть дышит кто-то рядом… Все, готово —
отщелкал пленку я. Теперь пойду домой,
отдам в проявку и в печать. А в три
вам снимки он доставит на базар.
Я подойду попозже, есть дела.
Итак, до трех”.
И дождь опять пошел,
и резко потемнело, и валы
с печальным грохотом обрушились на сушу.
И в этом мареве исчез фотограф мой.
Я глянул на часы — двенадцать двадцать.
Как время мне до трех убить?
Пойду и пошатаюсь по Батуму,
по набережной, а затем и в город,
зайду в галантерейный магазин,
там продают изделия цехов подпольных —
майки и носки нейлоновые,
лжекашемир, лжекожу, лжевискозу,
куплю чего-нибудь недорого совсем
и кофе выпью, три часа пройдут
за этим делом — все же развлеченье.
И я потопал. И как раз за спуском
от набережной к парку магазинчик
уютный и убогий отыскал.
Он тоже был безлюден, лишь кассирша
дремала в уголке. Я выбрал майку
с фальшивым лейблом, вынул кошелек,
хотел пробить свой чек — и вдруг увидел,
что к кассовому аппарату
прислонен портретего— знакомые усы,
мундир знакомый и знакомый ежик
над низким лбом.
Я как дурак спросил: “Зачемонздесь?
Зачемонвам вообще?” —
“Аон— великий человек, великий.
Какое ваше дело? Покупайте
товар и уходите”. — “Но зачем
вы любитеего?Онмиллионы
убил невинных”. — “Онубил мерзавцев.
Был дядя у меня, брат матери,
он стал меньшевиком в двадцать втором,
ионего убил.
Зачем подался тот в меньшевики?
Все по заслугам — расстреляли дядю.
Оннемцев победил, чеченцев выслал,
онцены всякий год вовсю снижал.
И всеегобоялись. А теперь,
что, лучше разве?” И ушел я с майкой.
Опять на набережную я свернул
и в будочку сапожную уперся.
Починка обуви и чистка, и — открыто.
Я заглянул, дремала ассирийка
за ящиком своим, я разбудил ее,
сказал: “Почисти”. —
“Давайте и простите — я заснула”.
И я уселся в кресло, и она
достала гуталин. И вспомнил я:
еговедь называли Гуталином.
И за ее спиной увидел я
другой портрет —онс матерью и сыном
Василием, их кто-то написал,
наверно, на клеенке.Он— в мундире,
роскошном, маршальском,
Василий — в пиджаке, а мама Катино —
в одежде черной…
И замелькали щетки ассирийки,
и залоснились прахоря мои.
“Зачемонвам?” — “А я кнемупривыкла,
вся жизнь принемпрошла,
вот безнегои скучно стало”. — “Боже,
ваш народ древней, чем пирамиды и Эллада,
ну чтоонвам?” — “Вам не понять. Без них,
без Тамерлана и Аттилы, скучно!
Вот изгнаны мы из родной земли,
рассеяны по свету, чистим обувь,
живем неплохо, только скучно нам.
А снимзабавнее и веселее…
С вас два рубля…” И расплатился я.
И пролетело сумрачное время.
Я поспешил на городской базар,
а он еще как раз не разошелся:
вот горы изабеллы, груши бэра,
вот специи в мешочках и ткемали,
аджика адская, домашнее вино,
молочный ряд, мясной и трикотажный.
Сменить носки промокшие — как славно!
Вот будка лотерейщика, газеты,
чурчхелы, вот коньячная бурда
в бутылках липовых — подделка местная
под знаменитой маркой,
наперсточники с грустными глазами,
а вот и мне назначенное место —
шашлычная “Эльбрус”. Убогий домик
из плит цементных с ленточным окном.
И я вошел. И нет свободных мест,
поскольку дождь еще не прекратился,
и здесь его пережидают за хашем,
лобио и шашлыком, ну и, конечно,
за лучшей в мире чачей.
И вдруг я слышу голос: “Эй! Сюда!”
В углу я вижу человека в болонье
темно-красного, линялого оттенка
и в сванской шапочке. И он призывно
машет мне. Я подошел и понял —
ассистент. “Садитесь, я принес
заказы ваши”. — “Так познакомимся”, —
и я назвал себя. Он что-то пробурчал —
я не расслышал. Я крикнул: “Эй, батоно,
закуску, два харчо, два лобио,
потом два шашлыка,
бутылку чачи и вина бутылку”.
И скоро появилось это все.
“Вы из Москвы?” — “Да, из Москвы, но раньше
жил в Ленинграде”. — “Я тоже там бывал”.
И вот мы выпили и закусили сыром
сулугуни жареным — закуски лучше нет.
Он жадно стал хлебать харчо, он, видно,
проголодался, да и я
