<p><strong>Декретное время</strong></p>![]()
Салимон Владимир Иванович родился в Москве в 1952 году. Выпустил более десяти поэтических книг. Постоянный автор “Нового мира”. Живет в Москве.
* *
*
Пока состав стоит на станции,
слежу за тем, как фонари
в различной гаснут комбинации —
по одному, по два, по три.
Спросонья железнодорожники
похожи на слепых котят,
как современные художники,
не ведают, чего хотят.
Работают не без старания,
себе прокладывая путь,
а нужно — капельку внимания,
любви и нежности чуть-чуть.
* *
*
Верно, недобрую весть принесла почтальонша.
Окна и двери захлопали в доме.
Грянули хоры.
Всех громче, но тоньше
мышь домовая запела в соломе.
Курицы глупые в ужасе заголосили.
Овцы заблеяли, лошадь заржала.
Вышел хозяин из дома и в автомобиле
поковырялся слегка для начала.
Мы не заметили сразу камзола и шпаги,
только когда повернулся лицом к нам,
порванный в клочья туман затаился в овраге,
солнце огнем полоснуло по окнам.
Ария герцога, видно, давалась непросто.
Кровью глаза налились, вздулись вены.
Стало вдруг жаль его, грузного, среднего роста,
старого слишком для оперной сцены.
* *
*
Экран горит волшебным образом.
Ему погаснуть не дают.
За фильмом фильм, конкурс за конкурсом
и день и ночь идут, идут.
Заснувший перед телевизором
откинув голову назад,
хрипит, как зверь, сраженный выстрелом,
забредший за полночь к нам в сад.
* *
*
Яблоню срубил, чтоб свет не застила.
И теперь глядит на солнце прямо.
Белку застрелил, чтоб в сад не лазила.
Он ее выслеживал упрямо.
В доме все его руками сделано —
ложки, чашки, стулья и диваны.
Детям многочисленным не велено
руки без нужды совать в карманы.
Вдруг они окажутся бездонные,
словно у разведчиков советских,
в чьих карманах бомбы многотонные,
чтобы убивать солдат немецких.
* *
*
Было бы неплохо местожительства
нынешнего вспомнить адресок,
чтобы у московского правительства
получить заветный ордерок.
Кто бы ни вселился в мою комнату,
он в каком-то смысле будет мной —
станет он ходить на кухню по воду,
становиться на пол ледяной.
Ноги у него — как корни дерева,
хищным пораженные жучком,
у него отнюдь не от безделия
руки как у женщины с веслом.
Крепко ль голова на шее держится,
не могу сказать наверняка,
но однажды, бреясь, он зарежется,
если дрогнет у него рука.
* *
*
Предположенья можно делать только
насчет ее длины и ширины —
нам не видна в деталях новостройка,
лишь огоньки на башенках видны.
Издалека доносится мотора,
былую мощь утратившего, рев,
доносятся обрывки разговора
и слышится мычание коров.
Как будто непонятные сигналы
нам посылает разум неземной,
но глухи мы, беспомощны, отсталы,
затеряны в пустыне ледяной.
* *
*
Гул голосов вороньих нарастает.
Сейчас он с головой накроет нас.
С опаской рыболов на лед ступает,
боясь, что подломиться может наст.
Его влекут не низменные страсти,
его влечет спортивный интерес,
и сердце разрывается на части,
когда берет он в руки ледорез.
Пешней тяжелой и коловоротом
орудует, забывши обо всем.
И белый дождь стучит по черным ботам,
на икрах перехваченных шнуром.
* *
*
Закономерность простая вполне
стать достоянием мысли научной,
верно, могла, но она только мне
не показалась банальной и скучной.
Быстро вода превращается в лед,
а человек, из воды состоящий,
все не замерзнет никак, все живет
гадом ползучим ли, тварью дрожащей.
* *
*
С переходом на время декретное,
будто в доме у нас свет погас,
безнадежное и беспросветное
не минуло отчаянье нас.
Вера в Бога, царя и отечество
как-то вдруг пошатнулась моя,
и в обиде на все человечество
в дальней комнате заперся я.
Поутру, когда явятся слесари,
когда двери они отопрут,
что я жив, но мне крылья подрезали,
работяги не сразу поймут.
* *
*
Окно захлопнулось, как книжка,
журнал, в сердцах на лавку брошенный,
как чемоданчик, где бельишка
комплект хранится, в стопку сложенный.
О лампу бабочка ночная
как только ненароком стукнулась,
тотчас реакция цепная
пошла, откликнулась, аукнулась.
Пошло-поехало, как будто
мы выпили вина горячего,
чтоб нам совсем не стало худо
зимой от холода собачьего.
* *
*
Воробей, попискивая тонко,
за окошком день и ночь маячит,
будто это шарик для пинг-понга
целый день с утра до ночи скачет.
Будто бы игрушка заводная,
где внутри колесики, пружинки,
завезенная в Россию из Китая,
купленная на московском рынке.
* *
*
Я не поверю тому, кто мне скажет,
что упадет с головы твоей волос,
острые зубки свои не покажет
путь проложивший себе гладиолус.
Я прогоню с глаз долой письмоношу,
что поутру громыхает дверями,
выгоню вон, растопчу, уничтожу
тех, кто работает на пилораме.
Спи, мой дружок, безмятежно, ладошку
пухлой подушкой подсунув под щеку,
на обозрение выставив ножку,
словно желая предаться пороку.
<p><strong>Звезды над Телецким</strong></p>![]()
Богатырева Ирина Сергеевна родилась в Казани. В 2005 году закончила Литературный институт им. А. М. Горького. Живет в Подмосковье. Как прозаик дебютировала в 2007 году в “Новом мире”.
Универсум
1
Может быть, потому, что она была единственным человеком, кто никогда не спрашивал, как и чем он живет; может быть, потому, что виделись нечасто, и она не успела ему надоесть; только позвонил Макс именно ей и попросил за него поработать.
— Для тебя это не составит труда, — сказал он. — Я постарался закончить все свои дела, встречаться с клиентами тебе не придется. Только отвечать на письма, но так, чтобы не отказывать. Я не хочу, чтобы кто-то сорвался. Тебе надо будет отвечать так, чтобы ответить всем правильно.
Маха опешила. Но сумела не подать вида.
— Почему ты не поставишь в ящик автоответчик?
— Именно потому, что я тебе только что сказал.
— Хорошо. — Маха сделала равнодушный голос. — У моей соседки есть Интернет. Я буду иногда проверять твою почту.
— Нет, ты не поняла. Я хочу, чтобы ты пожила это время у меня.
Ей оставалось только закрыть рот и согласиться.
Может быть, конечно, сейчас все его знакомые заняты, а я одна болтаюсь не при деле… Иначе не могу понять, почему он выбрал меня.
Махе всегда казалось, что у Макса должна быть куча друзей, каждый из которых готов выполнить любую его просьбу по первому слову. Именно поэтому она никогда не набивалась ему в дружбу. Они могли приятно, но недолго поговорить, когда встречались, а потом не видеться месяц. Созванивались, только если была отчаянная друг в друге нужда. Как сейчас.
Всю неделю до его отъезда Маха ходила гордая, счастливая и таинственная. У нее с Максом были общие знакомые, но никто из них ничего о его жизни не знал и уж тем более не мог похвастаться, что бывал у него дома. Перспектива пожить у него была явным Махиным превосходством над всеми. Это было ее счастье и ее тайна.
Никому ничего так и не рассказав и не предупредив соседок, Маха собралась однажды и ушла из общаги.
Макс жил в таком равноудаленном от всех центров районе Москвы, забравшись куда уже оттуда не выезжаешь. У него была однокомнатная квартира в панельном, худостенном доме на первом этаже. В дулах подвала под ним жили дикие городские кошки, за решетками окон над ним — многодетная семья азербайджанцев. Сам Макс между всем этим на кухне своей квартиры: тут плита, раковина, на стене висит шкафчик, под окном диван, на котором Макс спит, а перед диваном — стол с компьютером. Компьютер старый, с круглым маленьким монитором. Вся настоящая, дорогая и продвинутая техника находилась в комнате.
В комнате была Максова мастерская и святилище. Окна давно и наглухо зашторены. Компьютер, который жил там, был способен воссоздать зрительные образы нашего бренного мира с убедительной точностью или даже лучше. Огромный принтер пил разноцветные чернила белыми трубочками и печатал шедевры Максова “Canon’а” в любом формате.
— Я прошу тебя туда не ходить, — сказал Макс, оставляя Маху в квартире.
