Читаем Новенький онлайн бесплатно

Как и наши преподы, священник не замечал, что школу давным-давно оккупировали евреи и азиаты. Весь из себя жизнерадостный англичанин – христиане таких считают сильными личностями, а мы, евреи, предпочитаем называть ослами.

По пятницам все мы должны были выслушивать его проповеди, источником которых служил бесконечный унылый репертуар анекдотов о его пребывании в приходе того или иного графства – не в Лондоне. Во всех этих анекдотах фигурировал один и тот же жалкий состав эксцентричных английских бабусь. И декорации, и персонажи публике были безразличны: большинство из нас почти не выезжали дальше М25<Кольцевая автомагистраль вокруг Лондона. – Здесь и далее примечания переводчика. Переводчик выражает благодарность за поддержку Евгению Левину, Дмитрию Кузьмину, Никите Иванову и коллективному разуму вебсайта Gay.Ru.>, а наши бабуси эксцентричностью не отличались и жили в основном за границей. Слушая священника, директор разыгрывал свой обычный спектакль “сбежавший вибратор в недрах жопы” – тряс жирной рожей, пока не багровел от безумного веселья, а остальные ковыряли в носу и пялились в потолок.

В общем, неудивительно, что во время факультативных служб по средам все, кто мог предъявить хоть наперсток неанглийской крови, держали курс к хаосу еврейских собраний в классном корпусе. Одному потоку выделяли два смежных кабинета, и в каждом два-три шестиклассника<Шестой класс в британских школах – последние два года обучения (младший и старший шестой классы), готовящие к поступлению в высшее учебное заведение.> проводили свои собрания, на которых еженедельно разбирали разные аспекты иудаизма. За всей этой чудовищной системой надзирал изможденный доктор Купер с кафедры физики. Он рысью передвигался вдоль десятка дверей и совал голову в каждую, желая удостовериться, что обсуждаются вопросы религиозного свойства.

На самых скучных собраниях мы убеждали доктора Купера, что благосостояние футбольной команды “Тоттенхэм” – важнейший фактор статуса современного еврея в сегодняшнем Лондоне. “Но, сэр! Что толку от Ходила? Он же облажался. А Клайв Аллен только зря место занимает, пока ему нет приличной поддержки в центре. Для еврейского самоуважения крайне существенно выдвинуть из резервов игрока класса Мэббатта”.

Но если собрание вел болтливый шестиклассник, уговаривать доктора Купера уже не требовалось. Можно было обсуждать что в голову взбредет, одним глазом кося на дверь. Малейшее ее движение – и в теологических рассуждениях происходил мгновенный скачок. Когда я перешел в шестой класс, мне больше всего нравилось произносить именно такие речи. Если умеешь рассмешить, мелюзга тебя боготворит и сойдешь за человека с безграничным опытом.

Я обычно прочитывал первые главы биографий богачей и знаменитостей, а затем выдавал их детские сексуальные переживания за свои. Особенно хороша была история про Кёрка Дугласа – с замужней женщиной, лестницей и щипцами для завивки. Я использовал ее несколько раз, предваряя вкрадчивым вступлением “ни за что не догадаетесь, что со мной случилось в выходные”. Чтение было важным элементом изысканий, поскольку тринадцатилетние красавчики, похоже, знали о сексе больше меня.

Секс неизменно, постоянно был основной темой разговоров.

Грубейшая ошибка – начинать собрание с просьбы заткнуться, потому что они не заткнутся никогда. Требуется захватывающее вступление. Поэтому для начала я тихо рисовал на доске схему. Любопытство несколько приглушало галдеж.

– Кто угадает, что это такое? Эти две кривые. Ну?

Неподвижность. Напряжение.

– Это называется “внешние губы”. Вы уже, вероятно, их где-нибудь видели и задавались вопросом, зачем они нужны. С технической точки зрения, являются ли они частью собственно вагины?

Тишина. Трепет. Поклонение.

– Итак, среди опытных любовников этот вопрос остается предметом разногласий. Обычно считается, что внешние губы – это, если угодно, подъезд вагины. Таким образом, спрашивать, являются ли они частью вагины, все равно что спрашивать, находится ли дверь внутри или снаружи дома. Вопрос чисто семантический. Важнее всего усвоить следующее: хотя дверь крайне полезна для проникновения в дом, ее не следует путать с самим домом. Внутри масса гораздо более интересных вещей, скрытых от случайного взгляда. Всегда помните: учтивый гость не задерживается надолго, восхищаясь покраской хозяйкиного крыльца, – он направляется прямо в гостиную, делает комплименты семейным портретам и греет руки у огня. Вот эта крошечная точка обозначает огонь – очаг – средоточие общественной жизни. Он всегда оказывается дальше от двери, чем вы надеетесь, но его нужнонайти быстро, пока вы (или ваша хозяйка) не остыли.

Изумление. Почитание. Я – божество. – Далее в вашем приглашении обычно указывается определенная форма одежды. Парадная – в резинке или неофициальная – al naturel<Здесь: в голом виде (фр.).>. Надо заметить, что хозяйка вечера нередко указывает парадную форму одежды просто по умолчанию. Гораздо важнее оценить ее самоё, чем прочесть приглашение. Часто удается произвести впечатление, явившись на званый вечер, где все в смокингах, скажем, в джинсах и футболке. По возможности старайтесь избегать резинок. Ощущения гораздо лучше: более волнующие, острые, теплые, влажные. Вас просят надеть резинку, желая лишь проверить, насколько вы опытны и полны страсти, – это как попросить концертного пианиста играть в перчатках. Если вас просят ее надеть... (Входит доктор Купер.) дома или в синагоге, вы должны так и поступать без малейших колебаний. Ее надевают на голову в знак поклонения и почтения к Богу, часто прикрепляют к волосам, чтобы не сдувало ветром. Очень неприятно, когда она падает в неудачный момент. Религиозные носят ее всегда, но большинство из нас надевают лишь на время службы. Сейчас они бывают удивительных форм и размеров, но, по моему опыту, эти модные штучки никогда не сидят, как нужно. Дамам, как все вы знаете, их носить не требуется, хотя порой ортодоксальные женщины бреют головы и надевают парики.

Судя по всему, доктора Купера озадачивает смех, сопровождающий эту реплику, поэтому я обращаюсь к нему:

– Я считаю, что как можно чаще появляться в ней – важная составляющая еврейской самобытности. Хотел бы я иметь смелость носить ее в школе. Как по-вашему, доктор Купер?

– Ну, Марк, я носил ее в детстве, но перестал, как только родители разрешили. Я понял, что это неудобно. Люди шушукаются, все на тебя смотрят, – в общем, перестал. Предпочитаю, чтобы моя голова была такой, какой ее создала природа.

Его прерывает взрыв хохота, который он решает проигнорировать.

– Молодец, Марк Отличное собрание, – говорит доктор Купер. И уходит.

Когда мы перешли в шестой класс, нам разрешили выступать на еврейских собраниях, и на третьем, задолго до того как я отточил свои методы управления толпой, я повел себя как-то странно. В начале шестого класса мне приходилось очень трудно, и крайне важно было утвердить свою репутацию крутого. Первые пять лет я барахтался в болоте неспортивных зубрил, и в начале шестого класса – впервые с тех пор, как мы все собрались после каникул, – мне представился шанс вновь отвоевать себе социальный статус. Все потому, что нам разрешили носить свою одежду (пиджак и галстук, но, во всяком случае, не школьную форму), и новый водораздел между модными и немодными создавал возможности для перехода через непреодолимую ранее пропасть между избранными (“парнями”) и отверженными (“ботаниками”). И потом, тогда становилось – только становилось– круто быть умным. Тут у меня были все шансы. Если я хотел закончить школу, хоть как-то себя уважая, мне следовало немедленно всем показать, какой я чертовски умный.

Это переизобретение себя плюс то, как перевернулась моя жизнь с появлением Барри – новенького на нашем потоке, – держало меня в состоянии нескончаемого нервного напряжения. Мозг перегревался. Наверное, поэтому на одном еврейском собрании я несколько переборщил. Мне приходилосьвыкручиваться. Приходилосьбыть умным.

У меня был пятый класс – группа, знаменитая своей полной неуправляемостью, – и я пытался подольше растянуть какую-то мутотень, позаимствованную с пятнадцатилетия Берта Рейнольдса. Это не помогало: я уже видел, что группа начинает скучать и вот-вот примется надо мной изгаляться. Так что я переключился на парня по имени Роберт Левин – просто чтобы избежать неприятностей, честное слово.

Левин не был типичной жертвой – не мелюзга, не урод, не христианин. По сути, приятный, дружелюбный парнишка. Просто случилось так, что пять лет назад он дрочил Джереми Джейкобса в джакузи. Никто не знал наверняка, правда ли это, но слыхали об этом все – в школе эту историю рассказывали и пересказывали постоянно. Даже не зная никого из пятого класса, ты все равно слыхал про Роберта Левина и знал, что он дрочил Джереми Джейкобса в джакузи.

Такая притягательная история, которую пересказывали чуть ли не слово в слово, почти наверняка была злобной выдумкой, однако разлетелась достаточно, чтобы превратиться в Школьный Миф. Джереми Джейкобс ушел из школы несколько лет назад, до появления слухов, что делало байку еще удобнее: поголовная сексуальная неуверенность теперь могла сосредоточиться на одном человеке.

Роберт Левин подвергался всем мыслимым издевательствам – от элементарных ежедневных насмешек до записок “Смерть пидорам” в портфеле. Надо думать, его жизнь в школе была совершеннейшей пыткой, но выдерживал он ее неплохо. Помню, встретившись с ним в первый раз, я (как и все) мимоходом спросил, правда ли это, насчет него и Джереми Джейкобса, а он лишь пожал плечами. Даже не разозлился – просто сделал вид, что ему все равно.

И вот я почувствовал, что внимание публики от меня ускользает, заметил в углу Левина и, не глядя на него, постепенно свернул на тему мастурбации и джакузи. Все вдруг снова навострили уши. Им было интересно, поскольку я прямо ни на что не намекал – просто ловко лавировал между двумя этими вопросами: сначала поговорил о том, как приятели время от времени дрочат друг друга и что это значит, потом упомянул о том, что обстановка ванной комнаты многое может сказать о сексуальных пристрастиях, и о том, как удобна для мастурбации джакузи. Потом стал болтать, как жаль, что Джереми Джейкобс ушел из школы, потому что у его родителей была чудная джакузи, о которой он всем нам мог бы порассказать, – и так далее и так далее. Я трепался, а в классе все смеялись. Не хочу хвастаться, но это действительно было смешно – и не грубо, поскольку намекал я весьма тонко. На Левина я даже не смотрел и его имени не упомянул ни разу. Это была умора. Очень, оченьсмешно. Такое мгновение полной власти. Все собрание в моих руках.

Тут я должен признать, что многие смеялись как-то чересчур. На самом деле смеялись они не со мной, а скорее над Робертом Левиным, – и совершенно отвратительным образом. Это меня обломало, потому что я не был жесток. Я просто пытался быть смешным.

Левину, очевидно, это не казалось забавным. Но он вроде бы и не злился. Может, был раздражен, но виду не подавал. Лицо абсолютно без выражения. Просто смотрел на меня так, будто внимательно слушал и пытался запомнить все, что я говорил.

В конце собрания, когда все повалили из класса, он остался в той же позе – все так жесидел и смотрел на меня. Будто ждал, что я заткнусь, хотя я уже заткнулся. Его взгляд, пустой класс, из коридора слышны голоса – все это меня тормознуло. Будто что-то еще должно произойти.

Он встал, подошел к двери, осторожно ее прикрыл. В комнате стало тихо. Когда его взгляд вернулся от дверной ручки к моему лицу, у меня в груди словно что-то провалилось.

Он по-прежнему ничего не говорил.

Это я должен был первым что-то сказать.

– Пойми меня правильно, – сказал я. – Это была просто шутка.

Он не двигался, но в воздухе витало что-то пугающее. Я впервые заметил, что он выше меня.

– Послушай, я не над тобой смеялся. Я просто шутил. Это шутка была. Я просто защищался – они бы вот-вот на меня накинулись. Некоторые смеялись надтобой, а я – нет. Я этого не хотел. И меня обломало не меньше твоего, что они все неправильно поняли. Я против тебя ничего не имею. Они кретины. Ты на них должен злиться.

– Но я злюсь на тебя, – сказал он очень спокойно. И так тихо, что я открыл рот спросить: “Что?” – но закрыл снова. Я слышал.

И снова почувствовал, как внутри что-то проваливается.

– По тебе не скажешь, что ты злишься, – сказал я, выдавив смешок.

Тут какие-то салаги вбежали в класс на урок, и Левин ушел.

Надо было его ударить.

Чтобы сделать в школе карьеру, ты из чистой злобы то и дело обязательно унижаешь чудиков. Не то чтобы наличие заклятого врага кому-нибудь повредило. И мне, разумеется, было до лампочки, что какая-то шмакодявка из пятого класса теперь меня ненавидит. Но от этого случая остался омерзительный осадок. Я не из тех, кто впадает в депрессию от чувства вины при каждом промахе, но всякий раз, вспоминая, что натворил, я не могу избавиться от ощущения, что вроде... как сказать... предал себя.

Все это мешалось у меня в мозгу с мыслями про Барри, новенького.