Читаем Новеллы онлайн бесплатно

Я приехал в Дублин вечером 5 августа, нашел кеб и поехал к резиденции кардинала-архиепископа, моего дяди. Подобно большинству членов нашей фамилии, кардинал эмоционально неполноценен и вследствие этого относится ко мне холодно. Он живет в закоптелом мрачном доме; из окон по фасаду открывается вид на портик его собора, задние окна глядят на огромное здание церковноприходской школы. Дядя не держит полагающейся ему прислуги. Народ считает, что ему прислуживают ангелы. Когда я постучал, дверь отворила старуха — его единственная служанка. Она сообщила мне, что дядя отправляет службу в соборе и что ей приказано накормить меня. Почувствовав мерзкий запах соленой рыбы, я спросил, каков будет обед. Она заверила меня, что обед наилучший, какой только можно дозволить себе в доме его преосвященства в пятницу. На второй мой вопрос — при чем тут пятница? — она ответила, что пятница — постный день. Я попросил ее передать его преосвященству, что буду счастлив увидеться с ним в самом непродолжительном времени и велел извозчику ехать в отель на Сэквил-стрит, где занял номер и пообедал.

После обеда я возобновил свою вечную погоню — за чем, не знаю. Я скитаюсь с места на место, как новый Каин. Побродив по улицам без особого толка, я пошел в театр. Музыка была чудовищна, декорации безвкусны. Не прошло и месяца, как я смотрел эту пьесу в Лондоне с той же прелестной актрисой в главной роли. Два года тому назад, когда я впервые увидел ее на сцене, я возымел надежду, что она-то и есть долгожданная цель моих поисков. Увы, это не оправдалось. Сейчас я слушал ее и глядел на нее в память о моей угасшей мечте и громко зааплодировал, когда упал занавес. Я вышел из театра, по-прежнему охваченный одиночеством. Поужинав в ресторане, я вернулся в отель и попытался занять себя книгой. Ничего не получилось. Шаги постояльцев, расходившихся на ночь по своим комнатам, отвлекали меня от чтения. Внезапно меня поразила мысль: ведь я никогда не пробовал разобраться, что, собственно, за человек — мой дядя. Пастырь тысяч и тысяч нищих, невежественных ирландцев. Святой аскет, к которому люди, отчаявшиеся на этом свете, взывают, чтобы он защитил их на небесах. Тот, о ком вся Ирландия знает, что он никогда не отпустит пришедшего к нему со своим горем крестьянина, не утешив страдальца, не развеяв его забот. Человек, чьи колени болят не от одних лишь молитвенных бдений, но и от объятий и слез припадавших к ним грешников. Да, он не шел навстречу моим легкомысленным прихотям, не имел свободного времени, чтобы беседовать со мной о книгах, цветах и музыке! Но не безумием ли было требовать этого. Сейчас, когда я сам так страдаю, я найду в себе силы и отнесусь к нему справедливо. Да, я пойду к этому чистому душой человеку, пусть мои слезы сольются с его слезами.

Я взглянул на часы. Уже поздно. Огни потушены, горит лишь одинокий рожок в самом конце коридора. Я накинул на плечи плащ, надел свою широкополую шляпу и вышел из номера. На площадке парадной лестницы я остановился, привлеченный необычным зрелищем. Через растворенную дверь я увидел, как лунный свет, струясь сквозь оконные стекла, освещает гостиную, в которой недавно происходило какое-то празднество. Я снова взглянул на часы. Только час пополуночи, но гости почему-то уже разошлись. Я вошел в гостиную, гулко шагая по навощенному паркетному полу. На кресло лежали детские часики и разбитая кукла. Здесь был детский праздник. Я стоял, поглядывая на тень от моею плаща на полу и разбросанные гирлянды, призрачно белевшие в лунном свете, как вдруг я увидел посреди комнаты большой рояль с поднятой крышкой. Я присел за рояль и, коснувшись дрожащими пальцами клавиш, излил все, что скопилось у меня на душе, в величественном хорале. Музыка, как мне показалось, исторгла одобрительный шепот у ледяной тишины и населила лунный свет ангелами. Очарование росло. Торжествуя, я подхватил мелодию полным голосом, и резонанс гостиной придал ему звучность оркестра.

— Послушайте, сэр!.. Да побойтесь вы бога!.. Что это с нами?.. Пропадите вы пропадом!..

Я обернулся. Они умолкли. Шесть человек, полураздетые, с растрепанными волосами, стояли в дверях, злобно уставившись на меня. В руках у них были свечи. Один держал колодку для снимания сапог, которой размахивал, словно дубинкой. Другой, впереди, сжимал револьвер. Ночной коридорный, дрожа, прятался сзади.

— Сэр, — грубо сказал человек с револьвером, — наверно, вы спятили, что будите нас среди ночи этим чудовищным ревом!

— Не означает ли ваш вопрос, что вы недовольны? — спросил я учтиво.

— Недовольны?! — повторил он за мной, топая от злости ногами. — Будь я навеки проклят! Уж не думаете ли вы, что осчастливили нас?

— Осторожно, он сумасшедший, — пробормотал человек, державший колодку для снимания сапог.

Я рассмеялся. Эти люди сочли меня сумасшедшим. Что ж, они не привыкли к моему поведению и, видимо, совсем нечувствительны к музыке. Их ошибка, конечно, нелепа, но извинительна. Я поднялся. Они сбились теснее. Ночной коридорный, дрожа, прятался сзади.

— Господа, — сказал я, — жалею вас от души. Если бы все вы остались лежать в постели и слушали музыку, то были бы сейчас и разумнее и счастливее. Но что сделано — того не поправить. Передайте, прошу вас, ночному коридорному, что я ухожу навестить моего дядю кардинала-архиепископа. Спокойной вам ночи!

Я прошел мимо и слышал, как они перешептывались между собой. Через несколько минут я постучал в дверь кардинальского дома. Немного погодя окно в верхнем этаже отворилось, и луна осветила седую голову в черной ермолке, которая казалась пепельно-белой на фоне непроницаемой черноты оконного проема.

— Кто стучит?

— Это я, Зенон Легге.

— Что тебе нужно посреди ночи?

Этот вопрос уязвил меня.

— Дорогой дядя! — воскликнул я. — Похоже, что вы мне не рады, но этого быть не может! Сойдите вниз и откройте мне дверь!

— Возвращайся в отель, — возразил он сурово, — увидимся утром. Спокойной ночи!

Он скрылся, окно захлопнулось.

Мне стало ясно, что если я спущу ему это, то не только на утро, но и вообще уже никогда не обрету в себе доброго чувства к нему. А потому, взяв дверной молоток в правую руку и шнурок от звонка в левую, я стучал и звонил до тех пор, пока не услышал, как загремела изнутри цепочка дверного засова. Кардинал появился на пороге, лицо его было нахмурено, почти что угрюмо.

— Дядя, — вскричал я, хватая его за руку, — не укоряйте меня. Ваш дом всегда открыт для несчастных. Я несчастен. Посидим эту ночь вдвоем и потолкуем.

— Я тебя впускаю, Зенон, не из сочувствия к тебе, но памятуя о своем общественном положении, — сказал он. — Для блага соседей будет лучше, если ты станешь валять дурака у меня в кабинете, а не на улице среди ночи. Поднимись наверх, но, пожалуйста, без лишнего шума. Моя служанка работает от зари до зари, и не следует нарушать ее краткий покой.

— У вас благородное сердце, дядя. Я буду тихим, как мышка.

— Это мой кабинет, — сказал он, вводя меня в прескверно обставленную берлогу на втором этаже. — Единственное угощение, какое я могу тебе предложить, — горсть изюма. Припоминаю, что врачи запретили тебе горячительные напитки.

— Огни преисподней! — Дядя предостерегающе поднял палец. — Простите меня за столь неподходящее выражение. Я начисто забыл про этих врачей. Сегодня за обедом я выпил бутылку хереса.

— Этого еще не хватало! И как тебя только отпустили путешествовать одного? Твоя мать обещала мне, что ты приедешь в сопровождении Буши.

— А! Буши бесчувственная скотина. К тому же он трус. Отказался ехать со мной, когда узнал, что я купил револьвер.

— Ему следовало отобрать у тебя револьвер и ехать вместе с тобой.

— Вы продолжаете обращаться со мной, как с ребенком, дядя. Согласен, я несколько впечатлителен, но я объехал один весь свет и не нуждаюсь теперь в няньке для небольшого путешествия по Ирландии.

— Что ты здесь собираешься делать?

Я сам по пиал еще, что я собираюсь делать. Потому, ничего не ответив, я пожал плечами и стал рассматривать комнату. На письменном столе стояла статуэтка пресвятой девы. Я вгляделся в ее лицо, как вглядывался, наверно, и сам кардинал, отрываясь порой от своих трудов. Я почувствовал, как меня коснулась великая тишина. Блистающие нимбы возникли кругом. Нас осенило, подобное розовому облаку, кружево райских чертогов.

— Дядя, — сказал я, заливаясь слезами, счастливейшими в моей жизни, — странствия мои кончились. Помогите мне приобщиться к истинной вере. Давайте прочтем вместе вторую часть «Фауста», ибо я чувствую, что постиг ее наконец.

— Успокойся, тише, — сказал оп, приподнимаясь с кресла. — Возьми себя в руки.

— Пусть вас не страшат мои слезы. Я спокоен и силен духом. Дайте сюда этот том Гете. Скорее!

— Ну, будет, будет… Вытри глаза и успокойся. У меня нет здесь библиотеки.

— Зато у меня есть, в чемодане, в отеле, — возразил я, вставая. — Через четверть часа я буду обратно.

— Черт в тебя, что ли, вселился? Неужели ты…

Я прервал его взрывом хохота.

— Кардинал, — сказал я, задыхаясь от смеха, — вы начали скверпословить, а поп-сквернослов — нреотличнейшая компания. Давайте выпьем винишка, и я спою вам немецкую застольную песенку.

— Да простится мне, если я неверно сужу о тебе, — сказал он, — но боюсь, что господь возложил на твою несчастную голову искупление чьих-то грехов. Послушай, Зенон, я прошу твоего внимания. Мне нужно закончить с тобой беседу и еще подремать до половины шестого утра — это час, когда я встаю.

— И час, когда я ложусь, если ложусь вообще. Но я слушаю. Не сочтите меня грубияном, дядя. Просто чрезмерная впечатлительность…

— И отлично. Так вот, я хочу послать тебя в Уиклоу. Сейчас расскажу зачем…

— Не важно зачем, — прервал я, снова вставая. — Достаточно, что вы хотите меня послать. Я выезжаю немедленно.

— Зенон, будь любезен, сядь и послушай, что я скажу.

Я опустился в кресло.

— Усердие — грех, так вы считаете, даже когда я проявляю его, чтобы вам услужить. Нельзя ли убавить свет?

— Зачем?

— Это вселит в меня меланхолию, и я буду готов тогда слушать вас бесконечно.

— Я убавлю сам. Так достаточно?

Я поблагодарил его и настроился слушать. Я почувствовал, как глаза мои засверкали во мраке. Я стал сейчас вороном из баллады Эдгара По [1]

— Так вот послушай, зачем я посылаю тебя в Уиклоу. Во-первых, для твоей собственной пользы. Если ты останешься здесь или в любом другом месте, где можно гоняться за сильными ощущениями, тебя придется через неделю свезти в сумасшедший дом. Тебе надо сейчас пожить на лоне природы и под присмотром кого-нибудь, кому я доверяю. Кроме того, тебе надо заняться делом, Зенон. Это убережет тебя от безумных поступков, а также от поэзии, живописи и музыки, от всего того, что, как пишет мне сэр Джон Ричардс, может причинить тебе сейчас только вред. Во-вторых, я хочу поручить тебе выяснить одно дело, которое при определенных условиях может стать вредным для нашей церкви. Ты должен обследовать чудо.

Он поглядел на меня вопросительно. Я не шелохнулся.

— Согласен этим заняться? — спросил он.

— «Никогда»! — каркнул я. — Простите, — поспешил я добавить, сам удивляясь шутке, какую сыграло со мной необузданное воображение. — Конечно, согласен. Я слушаю вас.

— Отлично. Так вот, в четырех милях от города Уиклоу есть деревушка Фор-Майл-Уотер. Приходский священник там отец Хики. Ты слышал о чудесах в Нокской церкви?

Я подмигнул.

— Я не спросил, веришь ты в них или нет, только слышал ли ты — и все. Значит, слышал. Отлично. Не буду тебе объяснять, что в нашей стране даже чудо может принести больше вреда, чем пользы, если его истинность не будет доказана столь очевидным образом, чтобы заставить умолкнуть злобных врагов нашей церкви. А для этого нужно, чтобы свидетельства в пользу чуда исходили, если возможно, от их же сторонников. Вот почему, когда я прочел на прошлой неделе сообщение в «Вексфордской газете» о необычайном проявлении божественного промысла в Фор-Майл-Уотер, меня это обеспокоило. Я написал отцу Хики, велел ему доложить мне о происшествии, если оно истинно, если же нет — заклеймить с амвона авторов этой выдумки и поместить опровержение в газете. Он мне ответил. Он пишет… впрочем, вначале чисто церковные новости, и тебе это неинтересно. А дальше…

— Минуточку! Это он сам написал? Не мужской почерк.

— У пего ревматизм в правой руке. Пишет племянница, сирота, которую он воспитал. Она секретарствует у него… Так вот…

— Погодите. Как ее имя?

— Ее имя? Кэйт Хики.

— Сколько ей лет?

— Успокойся, мой друг, это совсем ребенок. Будь она старше, поверь, я не послал бы тебя. Еще есть вопросы по этому поводу?

— Нет. Никаких. Я уже вижу ее в белой вуали, идущей к святому причастию. Символ истинной веры и чистоты. Оставим ее пока. Что же сообщает его преподобие Хики о привидениях?

— Там нет никаких привидений. Я сейчас прочитаю тебе все, что он пишет.

«В ответ на запрос о недавнем чудесном явлении в моем приходе должен сообщить вам, что я ручаюсь за его подлинность и могу призвать в свидетели не только местных католиков, но и любого из тех, кто знал прежнее местоположение нашего кладбища, в том числе и протестантского архидиакона из Болтингласа, который живет в наших местах ежегодно полтора месяца. В газетном сообщении говорится не все, кроме того, есть неточности. Сейчас расскажу по порядку.

Четыре года тому назад в нашей деревне поселился человек по имени Уолф Тон Фицджеральд, по ремеслу кузнец. Откуда он взялся, никто не знал, семьи у него не было. Жил он один, одевался бедно, и когда напивался, что случалось весьма нередко, то не щадил в разговоре ни божеских, ни людских законов. В общем, хотя о мертвых не принято говорить дурно, это был мерзкий пьяница, богохульник и негодяй. И хуже того — он был, как я думаю, атеистом: ни разу не посетил церковь и отзывался о его святейшестве папе еще гнуснее, чем об ее величестве королеве. Вдобавок он был завзятым бунтовщиком и похвалялся тем, что его дед участвовал в восстании 1798 года, а отец сражался со Смитом О’Брайеном. [2]Не удивительно, что в деревне его прозвали Адским Билли и считали воплощением всех смертных грехов.