Читаем Номерные сказки онлайн бесплатно

В этот день царю вырвали зуб. Он сидел печальный, теребил мантию и смотрел мимо шута, который делал все возможное.

— Бум-бум-бум-бум-бум! — говорил шут, ударяя бубном в наиболее неприличные участки своего тела. — Бум-бум! Смейся, царь! Неужто не смешно?

— Смешно, Сеня. — грустно отвечал царь. — Повешу я тебя, Сеня.

— Смотри, царь! — шут проглотил шарик, напрягся, снял штаны и вынул целеньким.

— Свинья ты, Сеня. — сказал царь. — Пять лет тебя держу, и все пять лет ты одним шариком пользуешься.

— А сам? — помолчав, спросил шут.

— Чего сам? — не понял царь.

— Бумаги туалетной из Голландии понавыписывал и указы на ней строчишь! — ехидно сказал шут. Бубенчики его обидно зазвенели. — Импортер! Поливку огородов кто спьяну запретил? Перед послами на полу кто растянулся? Корону в дырку кто уронил?

Царь молчал. Правда не колола ему глаза, так как челюсть болела сильнее. Но шут выступил с критикой и обязан был за нее поплатиться.

Этим же вечером шута хоронили. За гробом шел безутешный царь. В руках его была затасканная подушечка с наградами. Наград было много, все больше прищепки и пуговицы, среди которых единственная собачья медаль смотрелась орденом. Сзади плелись с постными рожами знать, воины, круглолицее от постоянного радения духовенство и обезумевшая от корсета царица. Шут лежал в гробу серьезный и вполголоса давал последние советы.

— Державу бди! — бормотал он, капая свечкой на руки. — Врагов — в шею! Лучшее — детям! Запомнил?

— Помню! — рыдая, говорил царь. — Один ты у меня был! Один! Что же это, люди?! Лучших хороним! Лучших!!

— Спасибо. — всхлипывал шут, сморкаясь в саван. — Мог бы и при жизни.

За околицей царь ткнул пальцем в первую попавшуюся яму.

— Здесь!

Шута вывалили из гроба. Он скатился в яму, знать сняла шапки, воины посуровели, духовенство икнуло.

— Прощай, друг! — скорбно сказал царь.

— Прощаю. — пробурчал шут, устраиваясь щекой на венке.

— Салют! — скомандовал царь. Воины пальнули. Духовенство с испугу бабахнуло еще громче. Царица поморщилась, но от обморока воздержалась. Царь бросил на спину шуту горсть земли, задумчиво поглядел на звезды, и процессия удалилась.

А шут поворочался в могиле, помолился за упокой и заснул. Впереди была бурная ночь. Ему предстояло воскреснуть, явиться во дворец в объятия ошалевшего от радости царя, напиться с ним до зеленых соплей и маленьких чертей, которых видели оба и оба не боялись, и всю ночь орать с колокольни похабные песни. Царь же, несмотря на лета, был еще очень бодрый мужик и после пятнадцати ковшиков целых два часа мог стоять на четвереньках и материться в рифму. Шуту отставать было не положено. Поэтому он тихо спал и набирался сил.

В этот день всем дворцом плели кружева. Трясущимися после вчерашнего приема руками царь путался в тютельках и вспоминал боевое прошлое.

— Нда, задали мы им тогда под Журчалкой! С тыла зашли и вдарили! Насилу они ноги унесли! И куды они только глядели, когда мы их с флангов обходили!

— Так ить коровы! — ответствовал шут. — Сиречь звери глупые, против нашей выучки ихние рога — тьфу! Кабы не пастух — и потерь бы у нас не было. Ты, твое величество, зря тогда пастуха не пленил. Ить он, гад, нас чуть в прах не поверг! Не узнал тебя в каске-то. Осерчал, ирод.

— Ничего. — отвечал царь, с сомнением глядя на получающийся узор. — Они, Сеня, раны, воина только красют. Ежели б мы с тобой тогда в палисаднике храпели, враги бы сейчас на наших женах и сестрах ездили. А мы их, заморских, завсегда в кулаке держали! Помнишь, кукарекского-то атташе как пугнули?

— Грубиян вы, тятя! — заметила носатая в маменьку царевна. — Я грудная была, и то осудила. Рази можно такому кавалеру изящному каблуки подпиливать? И орудию навозом зарядили, а он субтильный, не нашего сложения. Вам шутка, а ему личико насилу оттерли.

— Твою-то репу и в три дни не обслюнявишь. — философски заметил царь. Дочь он любил, хотя размеров ее иногда спьяну пугался. Корон на голове наследницы свободно умещалось две штуки.

— На себя бы, тятя, глянули! — вспыхнула царевна. Кружево в ее мужицких руках затрещало. — Гусударству диету прописали, а сами в пост поросенка сожрали! На глазах у свиньи! Что, неправда?! А ты чего смеешься, дурак?! Пошел прочь! — она запустила клубком в шута.

— Сиди, Сеня, — сказал царь. — А ты, дщерь, не в обиде будь. Пошутил я. Не обижайся. А то в темницу заключу. Я политик строгий.

— Суров ты, батюшка! — поддакнула царица. Она тоже была политиком. — Взгляд-от у тебя — чистый орел! Но добе-ор! Надысь, слышала, мужики говорили: добер у нас царь-то! Добрее немецкого будет, хоть и ростом помене. И умом крепок!

— Это как бы мне природой дадено. — скромно сказал царь. — Как я есть самодержец и ответственность имею. Ты вот, Сеня, к примеру, трюфель — и не боле того. Потому как дурацкой породы. А я тебя рядом посадил и шутить дозволяю.

— Так ведь и благодарен же я! — зевая, отвечал шут. Ему было скучно.

Царь сегодня был настроен на самовосхваление. В такие дни шут обычно до пролежней спал под троном. А царь сверху вдумчиво кивал в ответ на убедительные речи придворных о его, батюшки, молодцеватой походке и мастерстве аналитика.

— Ляпни, Сеня! И спать иди, зеваешь-от. — милостиво велела царица.

— Земля — круглая! — пискнул шут и закувыркался к трону. Все захохотали.

— Их-хи-хи! От ить дурак! Ай да дурак! — трясся царь. Он ценил юмор. И берег своего шута. А земля тогда и в самом деле была плоская.

В этот день, как и во все остальные, у царя не было слишком важных дел. Поэтому на утренней думе было решено, что царь, группа бояр и шут по испитии медов примут и обласкают ходока с окраины. За ходоком полетел гонец, а семеро государственных мужей степенно спустились в погреб, где проворный шут уже хлопал пробками и раскладывал маслины.

— ... Вино — оно не просто напиток, бояре! — говорил наполненный до краев царь, твердой волей одновременно сдерживая самые разные желания организма.

— Вино — это ить государственное дело!

— Твоя правда, батюшка! Как в воду глядишь, цельно мыслишь. — подтвердил один из бояр, не родовитый, но с большими планами.

— Дак! ... Да ... Это ... Кака мысль-то была? — икнув, повернулся к шуту соловеющий царь.

— Дурляндия! — не задумываясь, отвечал шут. — Незнамо чего о себе возомнили! Вот бы войском им на голову свалиться!

Царь напрягся. Политика требовала взвешенных слов, а их надо было еще вспомнить и выговорить.

— Гекзаметром их, сволочей! — хрипло выкрикнул маленький пучеглазый боярин, грамотный и потому незаменимый. Виртуозность, с которой из деревянной азбуки он складывал слова и целые фразы, приводила царя в восторг. Двадцать два года учебы за границей дали поразительные для боярина результаты, не приведя, однако, к ненужному вольнодумству.

— Это надо бы ... Это бы да ... — откашлявшись, сказал царь. — Враз бы сокрушили этим-то вот. Ага. Но не время пока. Моменту у нас нету, а то бы вдарили. Англия заодно с ими, тут мудро подходить приходится, баланец можно порушить.

— Я бы ихнего царя лично отрепетировал! — воодушевленно дернулся пучеглазый. — Схватил бы за пейсы — и об трапецию, об трапецию! Всю бы хрюкалку католическую ему дезавуировал!

— Воистину! — сказал самый старый и почтенный из бояр. Он был так стар, что помнил и употреблял только два слова. Вторым было "доколе".

Царь вытер усы и поднял палец. Все умолкли.

— Ты, Ваня, конечно, патриот. — он похвально хлопнул ладошкой грамотея. Ценю я тебя. Однако подход завсегда метода требует. Как мы есть держава континентальная... — царь обернулся за смысловой поддержкой к шуту. Тот, залезши нечаянно головой в бочку, бросил безуспешные попытки высвободиться и отдыхал, поджав ноги, с бочкой на голове. Царь не узнал его.

— Кто таков? — сурово спросил он, оглядев странное существо.

— Шпион! — привстав на коротеньких пьяных ножках, крикнул неродовитый, но с большими планами.

— Доколе?! — в меру исступленно вопросил столь же старый, сколь и нетрезвый уже боярин.

— Повели, батюшка, саблю принесть! — попросил неродовитый, на почтительных четвереньках обращаясь к царю. — Не могу твоему царскому величеству угрозы допустить!

С трудом двигая непослушными членами, его величество подобрался к лежащему в непринужденной позе незнакомцу и внимательно его осмотрел.

— Не наших кровей будет. — заключил он и постучал жезлом о бочку.

Шут задергал ногами.

— Не любишь! — с удовлетворением сказал царь. — Явки давай, стерьва, пароли, а не то ...

— Задекламируем! — злобно крикнул грамотей.

— Ду-ду! Гу-гу! — донеслось из бочки.

— Переводи! — обратился к грамотею царь.

— Врет! — доложил тот. — Отпирается! Вели, батюшка, саблю!

Неожиданно в дверь постучали.

— Кто бы это там! — недовольно отозвался царь, путая по пьяни вопросительную интонацию с утвердительной.

— Ходока привезли, величество! — доложили из-за двери. — Истинного хлебопашца, как приказывали.

— Вот альбиносы! — в сердцах выругался царь. — Вечно они не вовремя! Скажи, чтоб в конюшне обождал. Заняты мы ноне.

— Так ить посевная, государь! — вкрадчиво сказал голос за дверью. — Злаки сеять пора. Сеятель он, кабы ему не запоздать бы ...

— Зови! — велел царь, неверной рукой поправляя корону. Она была повседневная, жестяная, но аккуратно надетая производила впечатление даже на ювелиров. Вкупе с лысиной самодержца корона давала такую игру отблесков, что выписанный для царской потехи павлин смертельно позавидовал, отказался от гороха и в неделю зачах. Сразу же выписанный второй павлин на корону смотреть поостерегся, но наслушался столько, что нервный и больной уехал за море, где издал два тома горестных восклицаний. Оба павлина не имели никакого отношения к крестьянину, который, широко улыбаясь лицом истинного хлебопашца, спускался в погреб.

— А, это ты, Федот! — приветливо качнулся сразу повеселевший царь, — Заходи, заходи, люблю, люблю!

Бойкий Федот соскочил с лестницы и поклонился так низко, что заметил прореху у себя на заднице. Кланяясь второй и третий разы, он успел вставить в нее трубку и поджечь, чем насмешил царя до слез. Этого ходока при дворе любили. Царь и бояре жаловали его, а шут называл коллегой и одаривал табачком. Его вызывали всякий раз, когда у царя возникала необходимость посоветоваться с народом. А пил государь изрядно, поэтому такая необходимость возникала у него часто. Когда меды попадались крепкие, и приглашенные бояре немели устами, либо падали под стол всей шеренгой, говорливому царю нужен был собеседник.

Вот и сейчас секунду назад воинственные собутыльники спали, пуская друг другу в бороды одинаковые пузыри.

— Ишь, выпивохи! — царь ткнул корявым, но благородным по сути пальцем в храпящую знать. — Родословная на родословной, а желудки у всех куриные. Ни тебе одесную, ни ошую напарника. Садись, дозволяю. Два выпей и не закусывай, разговор серьезный.

Привычный Федот с улыбкой осадил два ковшика, молодцевато икнул и уставился бородатым своим лицом в не менее бородатое царское. Последнее шевелило бровями и отчасти носом, концентрируясь на проблемах законодательной власти.

— Ну как? — спросил царь, непонятно что имея в виду.

— Так ить ежели вразрез пойдет — завсегда справимся! — бодро отвечал многоопытный крестьянин.

— Молодец! Плетей бы тебе всыпать! Да не за что, потому как молодец! — царь всхлипнул, содрал с себя орденишко попроще и шлепнул Федоту в ладонь. — Носи, мерзавец!

— Премного, надежа-батюшка! — еще бодрее крикнул ходок и налил царю и себе сразу по три. Царь бессмысленно окинул взглядом ковшики и отодвинулся. Затем повернулся к ходоку, поднял палец и долго-долго махал им перед его носом, прежде чем готовая фраза вышла наружу.

— А конституция-то поди снится? .. А? Правишки-то заиметь желаешь? Выборы там ... Хочешь по конституции, как кельты немецкие?

— Обижаешь, государь! — отвечал мужик. — Что-ж ты так-то? Али мы свиньи какие? Кто-ж по бумажке, без твоего духа могучего, жить захочет? Обидел, государь ...

Более трех минут царь сидел недвижно и смотрел на пламя свечи. Когда первая слеза поползла по его щеке, бывалый ходок осторожно вытер ее рукавом и положил царскую руку себе на голову.

— Молодец! Почвенник! — растроганно говорил царь, гладя обессиленной рукой бугристую голову народного представителя. — Уверенность ты во мне рождаешь. Стоим и будем стоять! Молодец! Кость крепкая. Добрый конь. — государь быстро засыпал и немного путался в разговоре. Заснув окончательно, он навалился на стол и тихонько захрапел над блюдом с редькой. Отработавший свое ходок почесал грудь, перекрестился, долил бочонок в ковшики и продолжил в полном безмолвии.

В субботу утром среди ясного неба вдруг раздался гром, и возле старинного царского склепа разверзлась земля два на полтора метра. Это был намек. Пошатнувшаяся в обществе вера выходила обществу боком. Дальновидный в силу испуга царь принял немедленные меры. По дворам забегали посыльные, раздавая бесплатные алюминиевые крестики по пять штук на руки, циркулировали с суточным запасом ладана и святой воды сорок два дежурных попа о сорока двух кадилах, беспрерывно звонили колокола на всех колокольнях. Полным ходом шло укрепление основ.

Царь сидел, нацепив очки, за письменным столом и выслушивал мнение столпов духовенства. Речь шла о еретиках.

— ...Согласно чему вырывание ног еретика есть наиболее гуманный способ борьбы с оным, — докладывал по свитку похожий на подсвечник игумен. — Ибо сказано тут у меня: не приемля слова истинного, да в сморчка будешь превращен, али ушей отрезание, али в прорубь дерзкого, али морды клеймение, али...

— Понял! — крякнул царь, махая рукой. — Садись, преблагий, уразумел тебя. Мнение, я чай, общее?

Клобуки степенно наклонились и вновь выпрямились.

— Ага, — сказал царь. — Консенсус. Ну дык за дело!

К вечеру до полусотни еретиков сидело в большой рубленой клетке, представлявшей из себя летнюю тюрьму. Баб было трое, отрок один, собак две, остальные пахли луком и кутались в бороды. Собак, внимательно осмотрев, отпустили. Перед оставшимися выступил лично царь.

— Покайтесь! — сказал он строго. — Равняйсь! Смирно! Первый пошел!

— Виноват, батюшка! — зачастил крестьянин, вцепившись в клетку. — Кто-ж его разберет ночью-то! Темно у нас ночью-то! А квасу-то мало не пьем, много пьем, вот на двор и ходим. Обмочили, был грех, оне ить в черном лежали, не видать. Кабы знать, что их преподобие лежали, так и не мочились бы. А так мочились, ага. Оне пьяные, молчат, почивают, а нам ночью темно, а оне как раз за углом лежат, а мы и не видим, мочились, ага. Кого хошь обмочили бы, темно было, а серчать на нас не за что, квасу-то много пьем, вот на двор и ходим...

— Еретик! — злобно сказал один из стоящих поодаль клобуков. Остальные его почему-то сторонились.

Царь почесал в затылке. Такой судебно-правовой вопрос стоял перед ним впервые.