Читаем Ночной кошмар онлайн бесплатно

Терапевт: Но вы же видели красные флажки, верно?

Я: Я думал, это карнавал.

— Неизвестый.

АТТИКУС

Я собираюсь убить ее.

Я имею в виду, я не буду на самом деле убивать ее, потому что я не из тех сумасшедших, которым нравится трахать мертвых девушек, но я все равно обхвачу рукой ее маленькое горло и буду сжимать его, пока она не признает, что принадлежит мне.

Прошло семь месяцев, черт возьми.

В течение семи месяцев она не отвечала на мои звонки, не отвечала на мои письма и не приходила навестить меня. Я был в тюрьме, а она здесь занималась черт знает, чем. Без меня.

Неужели она не знает, каким сумасшедшим это меня сделало? Как я ходил по своей камере каждый день и ночь и рвал на себе гребаные волосы, задаваясь вопросом, с кем она была и что делала, пока я был там взаперти?

Конечно, она, блядь, знает.

Она знает меня лучше, чем кто-либо.

Может быть, именно поэтому она ушла от меня.

К черту это. Это определенно причина, по которой она меня бросила. Но слишком плохо для нее; мне насрать, хочет ли она больше никогда не видеть моего лица или нет. Сейчас я ухожу и сделаю все возможное, чтобы она снова стала моей.

— Куда? — спрашивает водитель такси на вокзале, встречаясь со мной взглядом в зеркале заднего вида.

Я даю ему адрес и указываю подбородком на его центральную консоль. — Могу я воспользоваться твоим телефоном?

— С твоим что-то не так? — спрашивает он, отдавая его мне, а затем отстраняется.

— Я потерял свой, — говорю я ему, набирая номер, который запомнил, прижимая его к уху, как только нажимаю кнопку вызова.

Технически, это не ложь. Я действительно потерял его вместе со своей свободой в ту ночь, когда избил до полусмерти партнера по учебе Вайолет и поджег его комнату в общежитии.

Гребаный придурок.

— Алло?

— Это я.

— Аттикус? Что ты— Он замолкает, вероятно, смотрит на свой телефон, чтобы проверить номер на экране. — Подожди, чей это телефон?

— Моего таксиста.

— Ты в такси? — Его голос звучит озадаченно. — Чувак, пожалуйста, скажи мне, что ты не сбежал из тюрьмы.

— Я не сбежал из тюрьмы, — говорю я, просто чтобы успокоить его, одаривая водителя своей лучшей улыбкой, когда его глаза расширяются. — Они выпустили меня четыре часа назад.

— Что? Какого черта ты мне этого не сказал? Я мог бы быть там, чтобы забрать тебя.

— Потому что ты бы сказал ей, что я приду.

Короткая пауза, а затем он вздыхает, даже не потрудившись отрицать это.

Я знаю, что он любит меня как брата, но он любит ее как сестру, и он никогда не пытался скрыть тот факт, что он думает, что ей будет лучше без меня. Он ублюдок из-за этого, но я не могу сказать, что виню его. Я бы, наверное, тоже сказал ей это, если бы был лучшим человеком.

— Я так понимаю, тебе нужно где-то остановиться?

Я ухмыляюсь этому, качая головой, хотя он не может меня видеть.

До того, как меня посадили, я жил с Вайолет в квартире за пределами кампуса, и это довольно мило, что он думает, что я хочу жить с ним сейчас. Как будто я не вернусь в свою кровать к утру понедельника.

— Я в Блэк-Ридже, Феникс. Я возвращаюсь домой.

— Аттикус… — предупреждает он, мгновение колеблясь, прежде чем решиться рискнуть своей жизнью. — Она двинулась дальше. Ты ей больше не нужен, и тебе нужно с—

— Если ты скажешь, что мне нужно смириться с этим еще раз, я отрежу тебе язык и скормлю его твоей матери.

— Господи, — шипит он, как раз в тот момент, когда водитель такси поднимает голову и корчит мне рожу. — Какого хрена, чувак?

— Ты идешь или нет? — Бормочу я, притворяясь незаинтересованным, но втайне надеюсь, что он пойдет.

Может быть, совсем чуть-чуть.

Он мне не нужен или что-то в этом роде. Я могу вернуть свою девушку сам. Но Ночь Джокера всегда была нашим увлечением — его, моим, Вайолет, моей сестры-близняшки и двух других наших лучших друзей — и будет намного веселее, если мы все будем там вместе.

— Да, — наконец отвечает он. — Я иду.

ВАЙОЛЕТ

— Ты уверена, что хочешь пойти сегодня вечером? — Спрашивает Энди, подходя ко мне сзади и обнимая меня за талию, опуская подбородок мне на плечо.

Я хмурюсь и смотрю на нее в зеркало в ванной над раковиной. — Почему я должна не хотеть идти?

Она не отвечает, потому что мы обе знаем причину.

Без него все будет по-другому.

Каждый год в День Основателей мы возвращаемся домой из колледжа, идем на парад и улыбаемся нашим родителям, как хорошие дети из Семьи Основателей, какими мы и являемся, а затем готовимся к тому, что мы называем Ночью Джокера — ночью, когда я и пять моих лучших друзей, которые подружились, когда мы еще были задиристыми первокурсниками старшей школы, где мы все разрисовываем лица маской Джокера, напиваемся в лесу нашего родного городка и позволяем другим завсегдатаям вечеринок искать спрятанную нами карту Джокера. Тот, кто найдет ее, может попросить кого-нибудь из нас об одолжении — в котором мы не можем отказать, — но никто никогда ее не находил и, надеюсь, никогда не найдет. Я почти уверена, что некоторые люди на данный момент думают, что карта — это просто миф, в то время как другие относятся к ней очень серьезно и ищут всю ночь.

Мы все знаем, что это глупая, детская традиция, но это наша традиция, и она нам нравится.

Но все будет по-другому.

Я моргаю, глядя на себя, затем прочищаю горло и опускаю взгляд на свою грудь. Старая цепочка, которую я ношу, длинная, черный массивный кулон в виде креста спрятан у меня между грудей, но большую часть времени он все равно ощущается как чокер.

Руки Энди сжимаются вокруг меня, и я сопротивляюсь желанию вытащить ожерелье, чтобы провести по нему пальцами.

Не думай о нем.

— Хочешь, я закончу это за тебя? — спрашивает она, опуская подбородок на краску на прилавке.

Я улыбаюсь и отворачиваюсь, чтобы позволить ей заняться моим лицом, безуспешно пытаясь слушать, как она рассказывает мне о какой-то драме, которую ее мама недавно разыграла. Я едва слышу ни слова из того, что она говорит, и я чертовски уверена, что не могу перестать думать о нем.

Аттикус Ли — парень, который украл мое сердце шесть лет назад и отказывается вернуть его.

Он ядовит. Безрассуден. Опасен.

Вреден для меня.

Но даже после семи месяцев тишины и покоя он все еще умудряется производить шум в моей голове. Он вторгается в каждую мою мысль. Он — часть всего, что я делаю, каждого решения, которое я принимаю.

Когда я открываю глаза утром, я думаю о нем, когда лежу одна в кровати, на которой он меня привязывал.

Когда я иду выпить кофе перед занятиями, я думаю о нем, когда делаю заказ симпатичному бариста, потому что это заставляет меня вспомнить о том, как он целовал меня у него на глазах, потому что я принадлежала ему, и он позаботился о том, чтобы каждый парень знал об этом.

И когда сегодня вечером я принимала душ у своей лучшей подруги, я думала о нем, пока намыливала свое тело, вспоминая, как я цеплялась пальцами за стеклянную дверь, когда он трахал меня сзади в эту самую ночь три года назад.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Нет, — признаюсь я, смеясь над ее гримасой.

— Ты могла бы, по крайней мере, солгать.

— С каких это пор я лгу тебе?

Она выводит меня из ванной в спальню своего детства и ставит перед зеркалом во всю стену, чтобы я могла посмотреть на себя. Довольная своим нарядом и жутким кроваво-красным разрезом на щеках и губах, я пробегаю глазами по всему своему телу. Мои длинные темно-каштановые волосы и подтянутые ноги, обтянутые сеткой. Моя короткая черная юбка и черный топ, открывающий слишком большое декольте. Мои татуированные руки и пирсинг в ушах.

Я изучаю каждый шрам и каждый изъян и не могу не задаться вопросом, что бы он сказал, если бы мог видеть меня сейчас.

Сказал бы он мне, как сильно он ненавидит этот наряд на мне, потому что это свело бы его с ума от желания видеть, как я ношу его всю ночь?

Сколько времени ему потребуется, чтобы утащить меня в темноту, прижать к земле и разорвать мою рубашку посередине?

Что бы он сказал, если бы знал, что я все еще думаю об этом…?

— Вайолет, — шепчет Энди, на мой вкус, слишком мягко. — Господи, ты сейчас заплачешь?

— Я не плачу.

— Тогда что это? — спрашивает она, касаясь слез, текущих из моих глаз.

— Аллергия.

— Сейчас октябрь.

— Может быть, у меня аллергия на твой дерьмовый макияж.

У нее отвисает челюсть, вероятно, от возмущения тем, что я говорю такие вещи. — Мой макияж не дерьмовый.

— Можем мы просто притвориться, что это так?

Она фыркает и обнимает меня за плечи, стараясь не испачкать наши лица, когда обнимает меня. Я закрываю глаза и обнимаю ее в ответ, злясь на себя за то, что веду себя как слабак, но эта ночь… особенная для меня или что-то в этом роде, так что я даю себе поблажку.

— Лучше?

— Не совсем.

— Готова выставить себя полной дурой и пропить все свои проблемы?

— Черт возьми, да.

— Она тебе уже ответила? — Спрашивает Энди, имея в виду Нову — другую нашу лучшую подругу и сестру-близнеца моего бывшего парня. — Она игнорирует меня.

— Она игнорирует всех, — говорю я, доставая свой телефон, не удивляясь, что она игнорирует и меня тоже.

Она самая большая одиночка, которую я когда-либо встречала, и мы таскали ее на вечеринки за волосы — иногда буквально — с тех пор, как учились в старшей школе. Она тихая, но не в том смысле, что милая. Все, что ей нужно сделать, это посмотреть на кого-нибудь своим свирепым взглядом, который говорит: Я тебя зарежу, и они уйдут в другую сторону.

— Я пойду заберу ее, — решает Энди, поворачивая налево на свою улицу. — Ты идешь?

Я киваю, и она подъезжает к дому, пряча новое текстовое сообщение на своем телефоне, запихивая его в центральную консоль. Я вопросительно поднимаю бровь — потому что это происходит уже в четвертый раз за сегодняшний вечер, — но она делает вид, что не замечает.

Прекрасно.

Мы вылезаем из ее машины и идем по дорожке к крыльцу, мы обе стучим во входную дверь как сумасшедшие, пока она не открывается.

— Ладно, ладно! — кричит ее мама изнутри, открывая дверь и качая головой в нашу сторону. — Чертова Ночь Джокера. Нова, тащи свою задницу сюда!

— Извините, миссис Ли, — ласково говорит Энди. — Она не отвечает на звонки.

Мишель хихикает и отмахивается от нее, как от пустяка, грустно улыбаясь мне, когда она оценивает мою внешность. Она всегда была добра ко мне, зная меня с детства, и ей было жаль меня, когда мы с ее сыном расстались — или, когда он попал в тюрьму, а я стала его игнорировать, — но я знаю, она думает, что нам лучше порознь, чем вместе.

— Вайолет, милая. Как ты держишься—

Нова выбирает именно этот момент, чтобы появиться у нее за спиной, глядя на нас поверх головы своей матери, не говоря ни слова. Это немного неловко и жутковато, то, как она просто стоит там, закрыв лицо волосами, но это просто Нова, которую мы знаем.

— Ну что ж, тогда, девочки, веселитесь, — весело говорит Мишель, уходя в сторону кухни. — Но не слишком весело!

— Мы будем, — кричит ей Энди, выглядя смущенной, когда она на секунду задумывается. — Я имею в виду, мы не будем!

Нова продолжает смотреть на нас, скрестив руки на груди и постукивая ногой на шпильке. Я не волнуюсь, что она спросит меня, разговаривала ли я уже с ее братом, потому что я почти уверена, что она ненавидит его так же сильно, как и всех остальных — возможно, даже больше. Она и Аттикус, может быть, и близнецы, но у них нет какой-то особой связи между близнецами или чего-то подобного. Единственное, что у них общего, — это склонность злиться по пустякам. В остальном они два совершенно разных человека. Он шумный, суматошный и готовый на все, в то время как она ни на что из этого не похожа. Его волосы еще темнее моих, в то время как у нее такие светлые, что почти белые. Я почти уверена, что она красит их так, чтобы быть совсем не похожей на него. Это не очень хорошо работает. Я все еще вижу его золотисто-карие глаза каждый раз, когда смотрю в ее.

— Что? — выпаливает она на меня.

— И тебе привет, друг, — дразнит Энди, окидывая взглядом фигуру Новы. — Ты готова?

— Да.

Улыбка Энди исчезает, и она прищуривает глаза, вероятно, из-за отсутствия на ней Джокерской раскраски. — Ты не готова.

Они вдвоем молча смотрят друг на друга секунд десять, а затем Энди врывается в дом и тащит ее наверх, я следую за ними, пока они борются друг с другом. Я с удивлением наблюдаю, как Энди привязывает Нову к ее собственной кровати, оседлывает ее талию и достает косметичку, которую она принесла с собой, чтобы подкрасить лицо.

— Ты сумасшедшая сука, — выпаливает Нова, ерзая под ней.

— Не двигайся, милая.

— Я ненавижу вас обеих.

Я закатываю глаза и падаю на кровать рядом с ней, прикусывая губу, когда смотрю на дверь, ведущую в ванную, которую они с Аттикусом делили всю старшую школу. Она, наверное, возненавидела бы меня намного больше, если бы знала, сколько раз он трахал меня там, на стойке.

Парень помешан на ванных комнатах.

Я отгоняю эту мысль и оглядываюсь на девочек, обнаруживая, что Энди смотрит на меня, склонив голову набок, с понимающим выражением лица. — Тебе нужно прекратить—

— Ты не хочешь рассказать мне об этих секретных сообщениях, которые ты продолжаешь получать? — вмешиваюсь я, потому что, если она хочет играть грязно, я могу играть грязно так же жестко.

— Это не секретные сообщения, — врет она. — Это просто моя мать. Под кайфом и без гроша в кармане, как обычно.

— Твоя мать.

— Да, моя мать.

— Хм.

— Хм, — передразнивает она меня, перекидывая свои вьющиеся светлые волосы через плечо. — Поговори со мной, когда сможешь перестать разбивать собственное сердце из-за парня, которого ты трахнула в ванной его сестр— Черт возьми, Нова, держи рот закрытым.

— Что?!

— Откуда, черт возьми, ты об этом знаешь? — Одновременно спрашиваю я, мои щеки пылают, когда Нова поражает меня своим жутким убийственным взглядом.

— Ви, он заставлял тебя кричать так, будто убивал тебя, — отвечает Энди, хватая Нову за голову, чтобы она не двигалась. — Это довольно сложно игнорировать, когда ты спишь в соседней комнате.

— Я тоже спала в соседней комнате, — указывает Нова, изо всех сил стараясь говорить с закрытым ртом.

— Ну да. Ты спишь как убитая.