Читаем Ночлег онлайн бесплатно
Слепцов, В.А.
Ночлег
(Подгородные сцены)
На дворе стояла оттепель, смеркалось; по опустевшим городским улицам кое-где бродил народ. Запоздавшие на базаре мужики, лежа в санях, перекликались и погоняли лошадей. На самом краю города, в харчевне виднелся огонь. У крыльца, на площадке, густо покрытой навозом, стояли извозчичьи и крестьянские сани. Свет, полосою падавший из окна, освещал шершавые бока лошадей, угрюмо мотавших мокрыми хвостами, и наблюдавшего за лошадьми мальчишку в полушубке.
Рядом с харчевнею, в ворота постоялого двора въезжали мужики. На дворе виден был фонарь, висевший на перекладине, и несколько крестьянских саней. В избе тоже светился огонь. Хозяйская работница накрывала на стол и сбирала ужин. Человек пять мужиков сидело по лавкам; один из них разувался и вытаскивал из сапог солому; другой полез было на печь, однако слез - на печи лежал хозяин пьяный. Между тем в избу всё входили вновь приехавшие мужики; понизу из двери стлался пар; в сенях хозяйка выдавала овес.
- Щец, что ли, влить, али вперед квас станете хлебать? - спрашивала у мужиков работница.
- Мы всё станем, - отвечал один.
- Подавай, что есть, - прибавил другой.
Работница поставила на стол чашку с квасом, мужики помолились на образа и сели. Вошла хозяйка с фонарем и сказала:
- Хлеб да соль!
- Просим милости, - ответил один из мужиков, высыпая в чашку накрошенную рыбу.
- Огурчика бы, - вполголоса заметил другой.
- Нету, родимый, нету... Прокисли, - ответила хозяйка. - Мало соли, что ли, уж не знаю. Скотине покидали, и скотина не ест. Такая мне, право, досада с этими с огурцами; кабы знала, легче бы не солила.
Мужики молча стали хлебать квас.
- Это кто ж у вас, хозяйка, на печи-то лежит? - спросил один из сидевших за столом.
- Хозяин лежит, родимый, хозяин. Грешным делом тоже выпил, ну и спит. Незомь 5 его.
- Что ж он у вас, дерется? - спросил другой.
- Нет, драться он не дерется, а тоже со временем озорничать лют. Черёзвый он у нас смирен; так смирен, настоящий андел, хошь паши на нем; ну а выпьет, - всех распужает.
В это время вошли только что приехавшие, помолились, сказали "хлеб да соль" и начали раздеваться.
- Кирсановски будете? - спросил один из вновь вошедших.
- Нет, мы духовщински, - не глядя отвечал один из сидевших за столом.
- Давно ль из двора?
- Пяты сутки.
- Ну, как дорога?
- Что дорога? Дорога ноне везде одна.
- Дорога, брат, Сибирь, - добавил другой.
- Лошадей так сморили, так сморили, - ни нa что не похоже.
Ноне утром встали, вышел я лошадей попоить; а они, брат, за овес-то и не примались.
- Как не сморить. Пуще всего моча одолела. Эдакой мочи то есть и не видано. Всё норовим засветло ночевать. Теперь ночью где в зажоре застрял, беда. Пропадешь.
- Пропадешь. Долго ли до греха.
- Ночью как можно? - сказал один, развешивая над печкою онучья. - И днем-то не приведи господи, а не токмa что ночью. Тоже и скотину беречь нужно. Дорогой-то едешь, почитай что все на себе везешь.
- Скотину не беречь, что ж тогда будет? - заметил один из сидевших за столом и прибавил:
- Лапши нету?
- Нет, лапши нету, - отвечала хозяйка. - Мы картофь варили.
- Давай картофь! С чем он у вас, с маслом?
- С хлебцем, родимый. Хлеб у нас мягкий, ноне пекли.
Мужик ничего не сказал и тряхнул волосами.
- Вот, говорят, скотина, - начал мужик, сидевший в углу на лавке. Скотина, скотина, а тоже понимает, что тяжко. Везет, везет да оглянется. Я, мол, что ты? Ай подсобить? Она мордой-то вот этак. Стало быть, вот тоже понимает; сказать только не может, а ты должoн догадаться.
- Известно, скотина не скажет, - опять заметил сидевший за столом. Ну, и впрочем... Кваску бы, хозяйка.
- Сичас, сичас, - заторопилась хозяйка.
Работница накрыла на другом конце стола другой ужин. Вновь приехавшие сели.
- А солдат-то наш где? - спросил один из них.
- Там, в возу что-то копается. Я его кликала, - ответила работница.
- Сходи, умница, покличь еще! Скажи: иди, мол, ужинать проворней.
Работница пошла было за солдатом, но встретилась с ним в дверях.
- Вот он, солдат-то, когда намочился, - говорил отставной солдат, входя в избу.
- Иди садись, - сказали ему мужики.
- Постойте, братцы; дайте срок. Уморился до смерти с товаром-то с своим. А! Хозяйка! Старушка - божий дар - здорово! Ай не узнала?
- Как не узнать? Старый хрыч. Все еще жив?
- Жив бог, жива душа моя.
- Куда это тебя носило?
- Да все по торговым делам.
- Купец!
- Сокрушила меня эта торговля, пропади она совсем. Ничего не стоит. Хозяин-то где ж?
- Вон, порадуйся, на печи лежит дитятко. Налопался, спит.
- Что ж, это ничего. Пройдет. Это не вредно. Ах, намочился! Влетели в канаву, вот по этих мест окунулся. А что, солдату погреться водочки не будет?
- Как не быть.
Солдат выпил и спросил:
- А закуски не полагается?
- Кто ее припасал для тебя, закуску-то! Нешто у нас кабак?
- Ну, ничего, мы языком закусим. Нет, ты слушай, Матвевна, как мы влопались-то, я тебе расскажу. Накось, повесь посушить! Как влопались - в лучшем виде. Я вчерась еще говорю: вы, говорю, у меня, мужики, не дремать. Они лошадей, знаешь это, распустят, и знать ничего не хотят. А я уж тоже твердо знаю их эту мужицкую привычку; кричу им: робята, не отставай, дружней! Потому, тут, упаси господи, всех лошадей перетопишь. А Федюшка подлец, вот он, рыжий-то. Что ты глядишь? У! - Я это с товаром-то с своим, а он, брат, вон де, за версту отстал; гляжу - дрыхнет. Ах, черт-то вас возьми совсем! Я один и остался. Лошаденку разогнал да так весь, как был, и с потрохом с своим влопался, как черт. Главная причина, очень уж дрыхнуть здоровы. Так спят, так спят, просто ни на что не похоже.
Мужик захохотал.
- Ха-ха-ха! что ты ржешь-то, как кобыла на овес?
- Да. Поработал бы ты с наше; поглядел бы я, как бы ты стал храбриться, - отозвался один мужик.
- Вы молите бога, что не я у вас бурмистром, а то бы я вам показал, как спать.
- Ну, да ладно. Аника-воин! Садись уж! Вона она ложка-то.
- Сесть я сяду, а вас учить надо.
- Выучил такой-то один.
- Такой, да не эдакой. Вот что. С чем же картофь-то у вас, Матвевна?
- Известно, с чем, - с хлебом.
- А масла-то что ж?
- Еще масла. Ишь ты, моду какую выдумал! Картофь с маслом. Модник! Вон мужички не хуже тебя, а с хлебцем покушали.
- Пускай кушали, а я не хочу.
- А ты что за граф за такой?
- Известно, граф.
- Какой такой?
- Брандербурский.
- Какой?
- Брандербурский. Вот те и все тут. А ты не знаешь.
- Не знаю, да и знать не хочу. А ты этих слов за столом у меня не смей говорить. Что ты охальничаешь в самом деле? Старый ты человек, тебе бы богу молиться, а ты озорничать.
- Глупая ты баба! Ничего ты не понимаешь.
- Не понимаю я? Нет, я все понимаю. Бессовестный! Право бессовестный! Кушайте, родимые, на доброе здоровье, - говорила мужикам хозяйка, ставя на стол жареного леща.
- Что ж, масла не дашь?
- Не дам.
- Наплевать, коли так. Подавай мне каши!
- Ну, ты не командуй, - сказала хозяйка. В то же время кто-то постучал в окно.
- Кто там? - спросила она, подходя к окну.
- Ночевать пущаете, что ль? - спросил с улицы мужичий голос.
- Пущаем, родимый, пущаем. Много ли вас?
- Один, матушка, пишкавой 1. В городу запоздал. Пустите Христа ради.
- Мы, голубчик, Христа ради не пущаем.
- Да я поплачyсь. Что ж, чай больше семитки 2 за ночлег не положите?
- Ужинать станешь?
- Нет я ужинать не стану. Признаться хлебушка на базаре купил - пожую.
Хозяйка было задумалась.
- Пущать ай нет?
- Пусти! - сказали мужики.
- Дело народное. Мы к лошадям спать пойдем.
- И то, - сказала хозяйка.
- Акулина, подь, пусти его!
Немного погодя вошел мужик в старом полушубке и в лаптях.
- Хлеб да соль!
- Просим милости, - промычали мужики.
Прохожий постоял молча середь избы, утер рукавом бороду и повесил шапку на гвоздь. Мужики ели леща и исподлобья посматривали на прохожего.
- Дальной? - спросила хозяйка.
- Фу, дальной, матушка, дальной, - отдувшись, ответил мужик и, отойдя к сторонке, принялся шарить у себя в кармане.
- А пироги с медом будут? - спросил солдат, обсасывая рыбью голову.
- Ухват вон еще у меня припасен для тебя под печкой.
Солдат засмеялся.
- Это бабье ружье-то? Знаем. Эх, Матвевна!
- Что Матвевна? Я давно Матвевна.
- То-то давно. Давно бы пора тебе понять, дура.
- О, старый шут! Право. Лезь на печку-то скорей.
- Солдат залезет.
- То-то, гляди, сослепу-то еще не попадешь.
- Небось! Солдат попадет, не ошибется.
- Да ну тебя! Греховодник! Уйди!
- Эх, Матвевна! Сказал бы я тебе такое слово одно... Ну да делать-то, видно, нечего. С горя хоть трубочки покурить.
Хозяйка что-то не расслушала и пошла в каморку, а мужики стали вылезать из-за стола и напустились на квас. Работница сбирала остатки ужина. Мужики сбились в кучу и, почесываясь, начали промеж себя рассуждать:
- Что ж, спать, что ли?
- Куды эдакую рань?
- А по мне, хошь спать, так в ту же пору.
- Потить лошадей поглядеть.
- Как тебя звать-то, молодая? Акулина, ты мои портянки пуще глазу береги. Слышишь?
- Ладно. Ступайте хушь на двор-то. Теснота.
- А я вот тут, гляди сюда! Видишь, вот тут у меня тряпица висит. Чтобы сохранно. Гляди, на тебе спросится.
- Да ну, ладно.
- То-то ладно. Потом судись с вами. Что с тебя взять?
- Не пропадет. Ишь, бархат какой.
- Бархат и есть. Всякому свое мило.
- Ссякому, брат, своя сопля солона, - заметил прохожий.
- Известно, солона, - подтвердили мужики и пошли на двор.
Солдат с трубкою остался в избе. Прохожий сидел на лавке и вздыхал.
- Почтенный, ты табак куришь? - спросил солдат у прохожего.
- Нет, не курю; мы к этому не приучены.
- Что ж так?
- Так, что не приучены.
- Напрасно.
- Напрасно ли, нет ли, уж не знаю; а вот на дудке я в стары годы мастер был играть. Это точно.
- В пастухах жил?
- В пастухах.
В это время мужики друг за дружкой входили в избу. Один принес хомут сушить. Кто полез на полати, кто так остался на лавочке посидеть. Пошла зевота.
- Да, пастухи это и у нас тоже на дудке играть здоровы, - сказал один, залезая на полати.
- Жилейка это, значит.
- Ну, вот, самая она, - подтвердил прохожий.
- Знаю. Сейчас это лычком навернет, сидит под кустиком, туру, туру. Сс! Ухитрит же его! И то сказать, ведь скука. Ну, а как у вас... жить-то как?
- Что ж жить? Ничего. Как-никак, а жить надо.
- Это что говорить. Все божья воля.
- Да. Хорошо тебе говорить - божья воля, вверх воронкой-то лежишь, сказал прохожий.
- Что ж, я и всячески скажу. Против бога, брат, ничего не сделаешь. Это ты оставь думать.
- Так-то оно так, - сказал прохожий.
- То-то вот и есть.
Вошла хозяйка.
- Матвевна, - сказал солдат, - что бы тебе догадаться солдату бражки поднести. Ах, недогадлива баба-то у нас!
- Тоже бражки. Ох, ты, вор - красны глаза. Уж выпросит. Акулина, нацеди ему! Что с ним делать? А тебе чего? - спросила она у прохожего.
- А я гляжу, где тут солоница-то у вас? Хлебушка тоже пожевать захотел.
- Вон она, в столе. Да посто-кась, я тебе, так и быть, уж щец волью. Может, богу за нас помолишься. Человек ты, я вижу, битый.
- Ох, кормилица, дай тебе господи доброго здоровья, - обрадовавшись, сказал мужик и начал распоясываться. - Еще какой битый-то, я тебе скажу.
- О?
- Да ей-богу.
Работница принесла ковшик браги, а хозяйка налила щей и поставила на стол. Прохожий сел. Солдат у стола, глядя на огонь, курил трубку. Хозяйка тоже подсела к столу.
- Ну, куда ж ты ходил, расскажи-ка ты мне, - спросила она у мужика.
- Да в город, матушка, ходил; бумагу выправлял.
- Какую бумагу?
- А бог ее знает. Вот она, бумага-то.
Он вынул из кармана бумагу и спросил солдата:
- Ты, кавалер, грамоте знаешь?
- Малость тоже маракую, - ответил солдат, держа трубку в зубах.
- Прочитай-ка, прочитай-ка, я послушаю, - говорила хозяйка.
- А то, нет; постой, постой! Ты водку пьешь? - спросила она у прохожего.
- Как, родимая, не пить. Тоже и мы люди.
- Ну так погоди же, я тебе рюмочку поднесу. Что с тобой делать? Сиди!
Прохожий выпил, сказал: "Благодарим покорно" - и принялся за щи.
Солдат взял бумагу, подержал ее на аршин от глаз, потом посмотрел на огонь, обернул бумагу к свету и начал читать сначала про себя, а потом уж громко:
"Из метрических книг Благовещенской церкви села... Благовещенского видно... видно, что эк-оно... да, эко-нoми..." Что за шут? Да... "эконо-ми-ческий крестьянин сельца Большая Елань, Анкидин Тимофеев..."
Мужик глядел сбоку в бумагу и вздыхал.
- Анкидин Тимофеев не состоит... Это кто ж такой не состоит? Ты, что ли? - вдруг
спросил солдат у прохожего.
- Нет; меня Киндеем звать.
- Ну, так и есть. Анкидин и Киндей - все это одно. Ну-ка, что там еще? "Не состоит в кровном, или духовном родстве, или свойстве с крестьянкою того же сельца Марфою Игнатьевою. На основании..."
- А это что ж такое? - спросил мужик, указывая пальцем на то место в бумаге, где было изображено родословное древо.
- А это, братец ты мой... Это... Ха-ха-ха! вот оказия-то! "Егор Иванов родил". Это чудесно! Ноне, брат, мужики рожать зачали. Слышь, Матвевна? Кто ж это Егор Иванов?
- Постой, постой! Это мово дедушку Егор Иванычем звали. Ах, разбойники! На что ж это они его-то потревожили?
- А уж не знаю. Дай срок, почитаем еще; может, дело-то и окажется. "Егор Иванов родил Тимофея Егорова".
- Это батюшку мово, значит, покойника, - со вздохом сказал прохожий. Ну, собаки! Еще-то что?
- Еще: "Тимофей Егоров родил Анкидина Тимофеева".
- Ну, так. Меня родил. Вот грабители! И меня тут же приписали. Это за мои-то деньги. Ну, грабители! А что, мне за это ничего не будет?
- Ничего. Это так только, форма, значит.
- Да, да. Это чтобы я не убег, значит, опасаются. Ну, так. И какие же, я тебе скажу, собаки! Как липку обобрали! Так и рвут, так и рвут. Шесть целковых, как одна копеечка, эта бумага-то мне стала. И не попахло. А за что?
- А за то, что не ходи пузата, - наставительно сказал солдат и сплюнул в сторону.
- Вот они, три семитки на дорогу остались; а ведь мне, друг ты мой, еще сто двадцать верст до двора. Так-то, - прибавил мужик. - Ну, теперь, значит, я пошел побираться.
Хозяйка покачала головой, а прохожий опять принялся за щи.
- Как же это ты на старости лет задумал жениться? - спросила его хозяйка.
- Что ж ты станешь делать? Сам знаю, года мои не молоденькие, а никак нельзя.
- Ты вдовый, что ли?
- Вдовый, матушка, вдовый. Одних ребят у меня восемь душ, сам девятый.
- Так это ты для робят?
- Сказывают так, что для робят, а по мне хошь бы и не жениться; потому как я домом никогда не живал, мастерства никакого, окромя лаптей, не знаю; да вот на той неделе призывает меня помощник. "Беспременно тебя, говорит, надо женить и водворить". Я было просить его зачал: нельзя ли, мол, ваше благородие, как-никак ослобонить? "Ну, нет: я говорит, не могу; как мир". Кликнули на сходку. Сейчас говорит мне старшина: "Дается, говорит, Киндюшка, тебе земля, колько-то там земли; ну и жениться тебе, говорит, надо: потому, говорит, что тебе так болтаться?" Я и у стариков-то отпрашиваться стал; нету, загалдили, загалдили - женить! Ну, делать нечего. С миром-то нешто сговоришь?
- Так, так, - подтвердила хозяйка. - Посто-кось, я тебе кашицы положу в чашечку.
