Читаем Нежная тайна онлайн бесплатно

   Стихотворения, соединенные под заглавием «НЕЖНАЯ ТАЙНА» по преобладающему в них лирическому мотиву,— написаны летом 1912 года, в Савое, без определенного плана, почему и расположены (с незначительными отступлениями) в порядке их возникновения.

   Приложение озаглавлено ЛЕПТА — в подражание александрийским поэтам, которые называли так свои поэтические «мелочи». Это маленькое собрание посвящается приятелям стихотворца и, вместе с ними, любителям стихов, сложенных по частным, скромным поводам или просто — в шутку. Если такие произведения художественно закончены в своем роде, они могут наравне с другими приношениями упасть смиренною лептой в копилку Аполлонова святилища.

   Да не усмотрят школьного педантизма в том, что последние из этих лепт выбиты древним чеканом. Пристрастие любителя оправдывается его верою в будущность нашего гуманизма. Автор думает, что античное предание насущно нужно России и Славянству — ибо стихийно им родственно,— и смело предполагает в числе своих читателей «humaniorum studiorum cultores».[1] Озирая все, собранное вместе в одном издании, автор, первый, смущен сопоставлением столь различного. Некоторые страницы книжки изображают созерцания, несомненно выходящие за пределы поэзии, понятой как ars profana[2] — как художество мирское, а не таинственно-богослужебное. Другие, напротив, являют, по-видимому, вторжение в округу искусства такой обыденности, которая может показаться «внешнею» — profana — артистическому Парнасу. Одни — скажет его суд — посвящены предметам, недоступным Музе по своей возвышенности или «запредельности», другие — недостойным ее, по непосредственной близости к житейскому и повседневному. Автор признается, что в долгих размышлениях о существе поэзии разучился распознавать границы священных участков: он не умеет более различать желательного и нежелательного в ней — по содержанию. Мерилом поэтического (поскольку речь идет о словесном воплощении душевного состояния) служит для него достоинство формы: не техническое, в тесном смысле слова, ее совершенство, но — в более широком и окончательном смысле — ее художественно цельное тожество с содержанием. Из чего, впрочем, вовсе не следует, что он считает это единство формы и содержания действительно осуществленным в собственных творениях: никто себе не судья.

В. И.

Ты царским поездом назвал

Заката огненное диво.

Еще костер не отпылал

И розы жалят: сердце живо.

Еще в венце моем горю.

Ты ж, Феба список снежноликий,

Куда летишь, с такой музыкой,

С такими кликами?.. Смотрю

На легкий поезд твой — с испугом

Восторга! Лирник-чародей,

Ты повернул к родимым вьюгам

Гиперборейских лебедей!

Они влекут тебя в лазури,

Звончатым отданы браздам,

Чрез мрак — туда, где молкнут бури,

К недвижным ледяным звездам.

Пусть вновь — не друг, о мой любимый!

Но братом буду я тебе

На веки вечные в родимой

Народной мысли и судьбе.

Затем, что оба Соловьевым

Таинственно мы крещены;

Затем, что обрученьем новым

С Единою обручены.

Убрус положен на икону:

Незримо тайное лицо.

Скользит корабль по синю лону

На темном дне горит кольцо.

Я не знаю, где он рухнет, льдами вскормленный

                                       поток.

Рок ли стройно движут струны? Или лирник —

                                  темный Poк?

Знаю только: эти руны я пою не одинок.

Что мне светит — звезды, очи ль — волны,

                         лебеди ль — из тьмы?

Сколько нас, пловцов полнощных, и куда отплыли мы?

Слышу трепет крыльев мощных, за гребцами, у кормы.

Я не знаю Нежной Тайны явных ликов и примет.

Снятся ль знаменья поэту? Или знаменье — поэт?

Знаю только: новой свету, кроме вещей, песни нет.

Поразвешены сети по берегу…

В сердце память, как дар, берегу

Об уловом разорванных неводах

И о Встретившем нас на водах.

И ладья моя в сумрак отчалена.

Видишь огненный след от челна?

Лов зачну,как все небо повызвездит,

Что помочь ты сошла — возвестит.

Солнце мрежи мне сушит по берегу;

В сердце память весь день берегу

О закинутых с вечера неводах,

О подруге в звездах на водах.

            Моим новосельем

Раздвинулся горный, над влагой лазурной, туман;

            И к праздничным кельям

Склонился, разнежен смарагдным весельем, платан.

            И темных смоковниц

Обильное лоно зачатьями Вакх утомил;

            И ладан любовниц

Певца Соломона — роз алых — мой сад задымил.

            И сладостных лилий

Пречистые чаши белеют у тесных оград;

            Сок новых вигилий,

Хмель вечери нашей сулит на холме виноград,

            Гряди ж издалече,

Царица желаний! Святая жилица, твой кров

            Разобран ко встрече;

Гряди!.. Издалече — чу, поступь легчайших шагов…

            Идет, и лелеет

В покрове незримом, как в зыбке небесной, дитя;

            И близко яснеет,

В обличьи родимом, воскресной улыбкой светя.

Налетной бурей был охвачен

И тесный, и беспечный мир;

Затмились волны; глянул, мрачен,

Утес — и задрожал эфир.

Я видел из укромной кущи',

Кренясь, как острие весов,

Ладья вдыхала вихрь бегущий

Всей грудью жадных парусов.

Ей дикий ветер был попутным,

Она поймала удила —

И мимо, в треволненьи мутном,

Пустилась к цели, как стрела.

Покров приподымает Ночь —

А волны ропщут, как враги.

Но слышу, Бездн Господних дочь,

Твои бессмертные шаги!..

Отшедшие! Не так же ль вы

Переступаете порог

Стихий свирепых? И, как львы,

Они лежат у ваших ног —

И лижут длинный ваш покров…

Их темный лик прозрачен вам:

Вы низошли во львиный ров

И поднялись, подобны львам!

И в свете звездного венца

Вы приближаетесь, как Ночь,

Невеста вечная Отца,

Им первоузнанная дочь.

И, Ночи таинством дыша,

Мы вами дышим: вас она

В себе лелеет; и душа

Раздельных вас — она одна.

Амбросия усталых вежд!

Сердец усталых цельный хмель!

Сокровищница всех надежд!

Всех воскресений колыбель!

И всех рождений ложесна!

Мы спим, как плод, зачатый в ней,-

И лоно Матери со дна

Горит мирьядами огней!..

Вы — родились. И свет иной

Вы криком встретили давно.

Но к нам склонились, в мир ночной,

Затем что вы и Мать — одно.

Эта каменная глыба,как тиара, возлегла

На главу в толпе шеломов, и над ней клубится мгла.

Этой церкви ветхий остов (плющ зеленый

                                  на стенах)-

Пред венчанным исполином испостившийся монах.

И по всем путям — обетных, тонких тополей четы;

На урочищах — Мадонны, у распутия — Христы.

Что ни склон — голгофа Вакха: крест объятий

                                     простерев,

Виноград распяли мощи обезглавленных дерев.

Пахнет мятой; под жасмином быстрый ключ бежит

                                       с холма,

И зажмурились от солнца, в розах, старые дома.

Здесь, до края вод озерных, — осязаемый предел;

Там — лазурь одна струится, мир лазурью изомлел.

Я не знаю, что сулит мне, но припомнилась родной

Сень столетняя каштанов над кремнистой крутизной;

И с высот знакомых вижу вновь раздельным

                                        водосклон

Рек души, текущих в вечность — и в земной,

                                   старинный сон.

Гимн, слагавшийся в устах,

Я чертил; а гостья сада,

В мой приют впорхнув,— цикада —

Притаилась на перстах.

За стихи ль мои награда,

Муз любимица, цикада,

От богов ли твой привет?

Иль от той, которой нет

На земле,— и ей отрада,

Что поет ее поэт?

Ты безмолвствуешь в ответ,

Звонкогласная певунья,

Вдохновенная вещунья!

Только пальцы мне живей

Молоточками щекочешь…

Миг — и в зелени ветвей,

Изумрудный соловей,

На смоковнице стрекочешь.

Люблю за крайней из лачуг

Уже померкшего селенья

В час редких звезд увидеть вдруг,

Застылый в трепете томленья,

Полувоздушный сон зыбей,

Где затонуло небо, тая…

И за четою тополей

Мелькнет раскиданная стая

На влаге спящих челноков;

И крест на бледности озерной

Под рубищем сухих венков

Напечатлеет вырез черный.

Чуть вспыхивают огоньки

У каменного водоема,

Где отдыхают рыбаки.

Здесь — тень, там — светлая истома…

Люблю сей миг: в небесной мгле

Мерцаний медленных несмелость

И на водах и на земле

Всемирную осиротелость.

Недаром облако крутится

Над оной выспренней гланой

Гребней рогатых: грозовой

Орел, иль демон, там гнездится,

Нахохлится; сверкнут зрачки;

Ущелья рокотом ответят;

Туманов кочевых клочки

Руном косматым дол осетят…

Я помню, с гор клубилась мгла;

Ширялся тучей зрак орла;

На миг упало оперенье:

Разверзлась, мертвенно бела,

Как бы расщеплена, скала,

И в нестерпимом озаренье

Блеснули — белизна чела,

Слепые, ярые зеницы…

И в мраке белой огневицы

Переломилася стрела.

Дальний лай — глубокой,

Теплой ночью летней…

Что звучит ответней

Думе одинокой?

Гулкий всхлип совиный —

Вспомнилось родное

Кладбище ночное

С церковью старинной…

Чу, орган налажен!

Лишь коснись перстами,

Лишь дохни устами

У послушных скважин:

Мусикийский шорох

Матери откроет

Все, что Ночь покоит

В сумрачных просторах.

Наше сердце глухо,

Наши персты грубы,

И забыли губы

Дуновенье духа.

Гости неземные,

Чьи бесплотны пальцы,

Вам будить, скитальцы,

Голоса ночные!

Шелест рощ умильный,

Рокот волн унылых —

Все доносит милых

Шепот замогильный.

И, как стон, протяжен,

И томит загадкой

Зов, волшебно-сладкий,

Многоустых скважин.

Божественная доброта

Нам светит в доле и недоле,

И тень вселенского креста

На золотом простерта поле.

Когда ж затмится сирый дол

Голгофским сумраком — сквозь слезы

Взгляни: животворящий ствол

Какие обымают розы!

Кто, мирных пристаней беглец,

В широких океанах плавал,

Тот знал, отчаянный пловец,

Как душу делят Бог и дьявол:

Кому ты сам пойдешь, кому

Судьбы достанутся обломки;

Он помнит бурь кромешных тьму

И горший мрак — души потемки.

Но лишь кто долгий жизни срок

Глубоко жил и вечно ново,

Поймет — не безутешный рок,

Но утешение Иова:

Как дар, что Бог назад берет,

Упрямым сердцем не утрачен,

Как новой из благих щедрот

Возврат таинственный означен.

Мытарствами теней перегражденный Нил

        И неба синее горнило —

Сон зодчего гробниц, что рано дух пленил,—

       Как память, сердце схоронило.

Но бледным призраком из ночи гробовой

        Встает, что было встарь так ярко:

Под вялым парусом, влекома бечевой,

        Плывет, поскрипывая, барка.

И первый из семи, в упряжке бурлака,

        Еще не выступил невольник, —

А в синеве желтел, над явором мыска,

        Ее воздушный треугольник.

Вот, он загородил зыбей лазурный блеск;

        А те, всей грудью налегая

На перевязь, прошли… О, тихий скрип и плеск!

        Оплечий смуглых мощь нагая!

И глыб гранитный груз, что молот отгранил!

        Вы ль сны безветренного царства?

Вы марево ль теней — богов небесный Нил

        И душ загробные мытарства?

Мария, Дева-Мать! Ты любишь этих гор

Пещеры, и ключи, и пастбища над бором,

И дани роз Твоих от пастырей, чьим взорам

Являешься, надев их бедных дев убор.

Пречистая, внемли! Не с ангельским собором,

Клубящим по небу Твой звездный омофор,

Когда за всенощной Тебя величит хор,-

Владычицей Земли предстань родным просторам!

Полей, исхоженных Христом, в годину кар

Стена незримая, Ты, в пламени пожаров

Неопалимая, гнала толпы татар.

К струям святых озер, с крутых лесистых яров

Сойди, влача лазурь, — коль нежной тайны дар

И древлий Радонеж, и девий помнит Саров!

Душа, вчера недужная,

На солнце — солнце новое —

Раскрыла очи синие

И видит, оробелая,

Сквозь гроздие лиловое,

Что в небе вьет глициния:

Сверкает даль жемчужная,

Летает чайка белая.

И путь сребра чеканного

Висит над гладью струйною;

И вестью обновления

Колокола доносятся:

С хвалою аллилуйною

В прибрежные селения

Из плена светотканного

Не души ль милых просятся?

Вошел — и царь челом поник.

   Запел — и пир умолк.

Исчез… «Царя позвал двойник»,—

  Смущенный слышен толк.

      Догнать певца

      Царь шлет гонца…

   В долине воет волк.

Царевых вежд дрема бежит;

   Он бродит, сам не свой:

Неотразимо Ворожит

   Напев, еще живой…

      Вся дебрь ясна:

      Стоит луна

   За сетью плющевой,

Что вещий загадал напев,

   Пленительно-уныл?

Кто растерзал, как лютый лев,

   Чем прежде счастлив был?..

      В душе без слов,

      Заветный зов,—

  А он забыл, забыл…

И царь пошел на смутный зов,

   Тайком покинул двор.

Широкошумных голосов

   Взманил зыбучий хор.

      И всё родней —

      О ней, о ней!—

  Поет дремучий бор.

И день угас; и в плеске волн,

   Где лунною игрой

Спит, убаюкан, легкий челн,—

  Чья песнь звенит порой?

      Челнок плывет,

      Она зовет

   За острой той горой.

На бреге том — мечта иль явь?—

  Чертога гость, певец:

Он знает путь!— и к брегу вплавь

   Кидается пловец…

      Где омут синь,

      Там сеть закинь —

   И выловишь венец.

       Я помню сон,

Всех воронов души черней,

    Всех вестников верней:

Посол чистилища, он в ней —

    Как похоронный звон.

       Зачем дано

Мне жалом ласковым губить,

    Коль рок любви — убить?

Но всею волей полюбить —

    Как ключ пойти на дно!

       Всё спит. Крадусь

К покинутой, в убогий дом.

    Балкон скрипит. Тайком,

Как тать, ступаю. Огоньком

    Мерцает щель. Стучусь.

       Узнала стук…

Таит дыхание, дрожа…

    Так, отсветы ножа

И тень убийцы сторожа,

    Мы притаимся вдруг.

       Я дверь, как вор,

Приотворил. Ко мне, бледна,

    Метнулася она,

Смертельным ужасом пьяна,

    Вперив в убийцу взор…

       Есть, Фауст, казнь:

В очах возлюбленной прочесть

   Не гнев, не суд, не месть,

Но чуждый блеск — безумья весть —

   И дикую боязнь.

       «Сгинь!— слышу крик.-

Еще ль тебе мой сладок плач,

    Полунощный палач?

Ты, знаю, дьявол,— как ни прячь

    Рога в его двойник!..»

       А я крещу

Ее рукой, моля: «Прости!

    Меня перекрести!

Я сам пришел. Ты ж не грусти,

    Как по тебе грущу…»

       В мой взор глядит

Чужого неба бирюза…

    Застылая слеза

Пустые стеклянит глаза…

    Глядит. Молчит. Глядит…

Над малой келией громов раскаты,

И молотами ливень бьет по крыше.

Вниз выгляни: вспухают выше, выше

Из мутной мглы валы, грозой подъяты.

На приступ, скажешь, лезут супостаты,

Повыждав ночь и непогоду лише…

Но брезжит свет; вздохнула буря тише;

Над черным стадом — в серебре палаты.

И дальше молнии; и громы глуше,

Умолк и ливень; роща отдыхает;

В лицо пахнет лугов живая нега.

Потоп отхлынул, снится, от ковчега,

И в млеке лунном сад благоухает —

Новорожденный, на прощеной суше.

В чьи очи явственно взглянула

Живая Тайна естества;

Над кем вселенская листва

С плодами звездными нагнула

Колеблемую Духом сень;

Кто видел елисейский день

И кипарис, как тополь, белый;

Кто — схимой Солнца облечен —

На жертву Солнцу обречен,

Как дуб, опутанный омелой,-

Тот будет, хладный, души жечь

И, как Земли магнитныи полюс,

Сердца держать и воли влечь,-

Один в миру: in Mundo Solus.[6]

Братья, недолго

Светлую Мать

Темному пологу

У нас отымать!

Братья, не вечно

Дева Кольца

Будет, невстречена,

Стоять у дворца.

Всё, что предельно,-

Сердцу тюрьма,-

Лето ли зелено,

Бела ли зима.

Мните ль, что камни

Возопиют?

Ищете ль знамений?

Они не придут.

В сумраке тайный

Папортник есть:

Вестью нечаянной

В нас должен расцвесть,

Знаю поляну:

Там, над плитой,

В полночь Иванову

Огнь золотой.

Светоч победный

Свод озарит:

Путь заповеданный

Открыт и горит.

День в подземелье,

Свадебный пир:

Другу веселие

И встречи и мир.

Древнее солнце

Стынет вверху

Время исполнится —

Восстать Жениху.

Братья! Не вечно

Дева Кольца

Будет, невстречена,

Стучаться в сердца.

Пускай невнятно будет миру,

       О чем пою!

Звончатую он слышит лиру;

Но тайну нежную мою —

       Я затаю.

Пускай не верует виденью

       Моих очей!

Внимая звонких струй паденью,

О, кто не рад, во тьме ночей,

       Тебе, ручей?

Пой, соловей, над розой тайной.

       Своей тропой

Пройдет любовник: друг случайный

Вздохнет с тобой… А ты, слепой,

       О розе пой!

Слово скажу без прикрас прекрасное, если правдиво

    Слово мое; коли нет — други, напрасно я жил!

Долгий прошел, заблуждаяся, путь, коли лживо то

                                        слово,—

   Смерть обольстила меня, и обманула Любовь.