Читаем Невеста моего брата онлайн бесплатно

Разорвав пелену дождя, они замерли, прижимаясь друг к другу на новеньком мотоцикле Фабьена. До cих пор я храню тот журнал «Мото», в котором мой брат в первый раз показал мне фотографию Honda СВ 1300. Вот так звучала похвала машине, на которой он разбился: «Honda СВ 1300 отличается элегантным и изысканным дизайном и представляет идеальное соотношение рабочих характеристик и комфорта».

Они не снимали шлемов, чтобы не намокли волосы, и лицо Аннабель на какое-то время было скрыто от меня. Затем, как в ускоренной киносъемке, я увидел волосы, спадающие на ее щеки. Братишка притянул меня в свои объятия, он был выше меня. Этой привычкой прижимать людей к себе он обзавелся в кинематографических кругах, где, по его словам, так делали все. Мама поздравила их с благополучным приездом и спросила, где их багаж. Он оказался в черном кожаном рюкзаке девушки. Фабьен и Аннабель останутся только на ночь. Завтра они уедут в Гамбэ на какое-то празднование к какому-то режиссеру.

— Я хотел, — сказал Фабьен, — провести с вами двоими рождественский сочельник.

Он сказал «с вами двоими», а не «с вами». Будто притянутый этим оскорблением, которого он на самом деле не услышал, наш отчим, итальянец, психолог на пенсии, показался из зала. Бывший третьеразрядник по теннису, он был верным зрителем 142-го канала, где международные турниры следовали один за другим.

Что Фабьен рассказывал Аннабель о нас? Пустым взглядом ореховых глаз девушка сравнивала нас со своими представлениями о нас. Она поразила меня своим молчанием, беззастенчивым, но в то же время наполненным, как чрево беременной женщины. Черты ее лица только заканчивали формироваться: неопределенный нос, изменчивый рот, нечеткий подбородок. Она была одного роста с Фабьеном, но только потому, что была на высоких каблуках. Когда она станет моей любовницей и будет прохаживаться босиком по своей комнате, она потеряет в моих глазах образ невозмутимой великанши и станет маленькой кругленькой женщиной. В обуви это была одна особа, без обуви совсем другая. Так бывает, когда, занимаясь любовью, люди снимают очки, и нам кажется, что мы спим с кем-то другим.

Помимо тенниса, у Саверио была еще страсть к новостям. Каждый день он перечитывал множество газет, и всегда одна или две из них были итальянскими. Он утверждал, что итальянская пресса лучше французской. В нашем рождественском меню помимо индейки, которую наша мать готовила без каштанов, так как никто из нас их не любил, присутствовали еще и происшествия в Кот-д’Ивуаре, иракский конфликт, а также возмещение убытков Жан-Мари Месье. Я пропускаю эпизод с рождественскими подарками, всегда нелепый, когда в доме нет детей. Саверио отправился с мамой на полуночную мессу в межприходской центр «Маврийский дуб» на круглой площади в Ля Сосей.

Большое тело Аннабель плавно колыхалось в коричневом вечернем платье, извлеченном из рюкзака и чудом не помявшемся. Во время ужина девушка несколько раз вставала из-за стола и помогала маме с услужливостью, свойственной девушкам из хороших семей, и еще потому, что за столом она откровенно скучала. Мы выключили телевизор, который Саверио включил сразу после ужина. Аннабель вызвалась приготовить чай. Фабьен предпочел ограничиться виски с колой. Он подсел на виски с колой в пятнадцать с половиной лет. Вскоре это стало сказываться на его физиономии, и, когда мы делали ему на этот счет замечания, он отговаривался тем, что заранее смирился с появлением у него физических недостатков, не зная тогда, что через полтора года он избежит этого навсегда, отойдя в вечность во всей своей красе. На его лице, благодаря шлему «Шуберт концепт», купленному одновременно с «хондой», не было ни единой царапины. В морге Фабьен выглядел не погибшим в аварии, а уснувшим. Он сильного удара мозг разбился о черепную коробку и пеpестал отдавать приказы остальному телу, и жизнь в нем остановилась.

Усталость опускается на Аннабель как театральный занавес. Ее рот съезжает набок, взгляд останавливается. Ей нужно поспать, иначе она рискует упасть в обморок или даже умереть. Она поднялась на второй этаж, не попрощавшись с Фабьеном, из чего я сделал вывод, что у них не все ладится. Но пятью минутами позже мой брат присоединился к ней, и я остался стоять на кухне один с чашкой остывающего чая.

Можно подумать, что ветви деревьев ломаются с треском, по это просто дождь барабанит по крыше. За окном было еще темно, когда я проснулся после пяти часов сна — моего максимума даже в обычное время. От того, что погода была плохая? Нет. Некий груз переполнял мою грудь. Груз счастья. Наконец-то я испытывал к кому-то чувство, которое не мог проявить, но мог бы долго хранить в себе. До обеда я провалялся в постели. Ноутбук — отличный товарищ в подобных случаях. Я рассчитывал, — надеялся? боялся? — что к тому времени, когда я встану, Фабьен и Аннабель уже уедут в Париж. Когда я спустился на кухню, то сразу заметил, что стол был накрыт на пятерых.

— Фабьен и его девушка обедают с нами? — спросил я у мамы.

— Они остаются на все выходные. Им позвонили из Гамбэ и сообщили, что ночью дом режиссера сгорел.

— Есть пострадавшие?

— Если бы они были, об этом бы сообщили твоему брату и его подруге, а они рассказали бы мне.

— Где они?

— Поехали в Буаси-Сан-Лежэ по магазинам. Ты же знаешь своего брата: ни дня без покупок. Мне кажется, что Аннабель такая же, как он. Что ты о ней думаешь?

— Толстая и некрасивая.

— Это потому, что тебе нравятся только худые блондинки.

Я улыбнулся и поцеловал маму, худую и блондинку. Когда Фабьен и я были подростками, мы часто слышали, что с такой красивой матерью мы рискуем стать геями, особенно мой брат, который очень на нее похож. Я пошел в отца, который был не так красив, но тоже ничего. Девушки всегда так мне и говорили: «А ты ничего». Я парень ничего, проживший все свое детство, отрочество, юность и некую часть зрелого возраста между двумя шедеврами природы: моими мамой и братом. Мне казалось, что своим присутствием я оскверняю царящую меж ними эстетическую гармонию. Они, казалось, упивались восхищением, которое испытывали друг к другу. У них не было никакой надобности соприкасаться, чтобы явить единое целое: им было достаточно одного одобряющего взгляда. Иногда мама делала Фабьену комплименты за тот или иной жест, за красивую позу. Или за улыбку. Она обожала ямочку на его подбородке: у нее такая же.

В Мароле Фабьен любил поспать после обеда. Обычно девушки его делали это с ним. Того же я ожидал и от Аннабель и был очень удивлен, когда она вернулась на кухню и предложила маме пойти прогуляться. После пасмурного утра появилось солнце. Аннабель, как и я, любила гулять. Впоследствии это оказало нам большую услугу, и, когда мы не знали, чем нам заняться, — мы гуляли. Маму удивило это предложение, исходящее от девушки, которая до этого не заговаривала с ней и на все ее вопросы отвечала односложно. Казалось, что в маминой компании Аннабель доставляло удовольствие только убирать со стола да складывать посуду в посудомоечную машину. Было заметно, что Аннабель полюбила нашу кухню и чувство это оказалось взаимным. Невеста моего брата стала единственной, кто не спрашивал маму, где соль, оливковое масло и столовые приборы. Мою маму зовут Катрин, и именно так я буду называть ее в дальнейшем, потому что мне уже не десять лет. И к тому же мы поссорились. Что касается Саверио, то Аннабель изъяла его из своего поля зрения, несомненно, под негласным влиянием Фабьена и меня, хотя и терпеть не может алкоголиков. Это было одной из причин их периодических разрывов с Фабьеном, который помимо мощных доз кокаина, поглощаемых им перед, во время и после съемок, любил еще и выпить. Я помню, как сильно была разочарована Аннабель, когда впервые увидела меня со стаканом спиртного в руке, в то время как в Мароле, при первой наше встрече, я воздерживался от спиртного но причине моих плохих анализов мочевой кислоты, гамма-глутамилтранспетидаза и холестерина.

Мы часто убеждаем себя, что наши чувства взаимны, особенно когда речь идет о наваждении. Когда постоянно думаешь об одном и том же человеке, кажется невероятным, чтобы он так же постоянно не думал о тебе. Одержимые, мы считаем, что с нами только играют в безразличие. И я подумал, что если Аннабель пригласила Катрин прогуляться, то это намек на то, что она хотела бы прогуляться со мной. Сближаясь с моей матерью, она, таким образом, сокращала расстояние, разделявшее ее с маткой, в которой я был выношен. В эйфории я упустил тот факт, что Катрин была также матерью Фабьена. Эта простенькая фраза — «Прогуляемся, мадам Вербье?» — звенела во мне как признание, которого я ждал от Аннабель с того момента, как она слезла с мотоцикла Фабьена. В саду я догнал их, к большому удивлению Аннабель. «Я подумала: вот черт, братишка приперся, не получится разговора между женщинами», — впоследствии призналась мне Аннабель. Мароль-ан-Бри — тихий городок. Дома прятались, дети тоже. Даже 25 декабря. Мы живем на улице Бле. Мама хотела показать Аннабель поле для гольфа. Свежий и прозрачный воздух казался тяжелым из-за отсутствия шума. Улица Мареше, улица Сан-Марсо, улица Пьер Безансон. Мы прошли мимо марольской гостиницы, закрытой впоследствии. Между Катрин и Аннабель я чувствовал неловкость, не осознавая, что сам являюсь тому причиной. Если бы они были одни, разговор завязался бы быстро. Я наслаждался жизнью, глупый и одинокий, шагая рядом с девушкой моего брата и почти не глядя на нее. Я мало на нее смотрел в конце этого 2003 года. Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы видеть то, что я считал ее внутренним миром, тогда как это был мой внутренний мир.

Другим значительным событием этих выходных были покупки, которые мы делали вместе с Аннабель в супермаркете в пятницу утром. Фабьен остался в постели, а Катрин чем-то занималась на кухне. Саверио слонялся по дому, с «Corriere della Sera» в руках в поисках собеседника, испытывая потребность обсудить новый взрыв, жертвой которого стал пакистанский президент Первез Мушарраф.

Я снова вижу Аннабель с тележкой в проходах магазина. Катрин не дала нам никакого списка. «Покупайте что хотите», — сказала она. Я сохранил чек, который нам выдала в 11 часов 19 минут кассирша магазина. Две коробки по двенадцать яиц, по 1,95 евро каждая. Сок «Тропикана» из грейпфрута и такой же мультивитаминный: за оба 4,80 евро. У меня склонность покупать все в двух экземплярах, так же как и делать по два дела одновременно: смотреть телевизор и читать газету, бегать и изучать язык, любить кого-то и ненавидеть.

Из восьми разновидностей питьевого йогурта «Yop» любимые Аннабель — ванильный и бананово-клубничный. Во всяком случае, были, может быть, все уже и изменилось. Девушка равнодушно прошла мимо фруктовых йогуртов «Тонкая талия» (0 % жира), тогда как выглядела бы она намного лучше, скинув три-четыре килограмма. Я помню, как она хвалила новую пластиковую упаковку рокфора: годами, объяснила она, мы мучились с невыносимой упаковкой из фольги. Я был в восторге, слушая, как она говорила, пусть только о сыре. Супермаркет развязал ей язык. Мы накупили разных сыров «Бри де Мо» (2 евро), «Том де Савуа» (2,90 евро) и два камамбера «Ле Рустик» (3,74 евро). Кто из нас подложил купить две упаковки утиной печенки (28 евро)? Без сомнения, я, потому что их две. Катрин обожает утиную печенку и Саверио тоже. Фабьен говорил, что это единственное, что у них было общего. Мой брат был суровее с итальянцем, чем я, потому что он был сильнее влюблен в нашу мать. На блины была скидка. Я помню это, потому что, проходя мимо, Аннабель спросила: «Ты думаешь, на икру тоже скидка?» Упаковка блинов стоила 2,39 евро. Никаких упоминаний икры на чеке, просто мы узнали ее цену. Очевидно, блины мы ели с копченым лососем: 10,60 евро за 300 граммов. Восемь рубленых бифштексов (5,50 евро), четыре мороженых «Тайна» (3,25 евро), зеленая спаржа (5,40). Аннабель колебалась перед жестяной коробкой конфет «Лютти». Я настоял на покупке этого «выбора сластены». И когда Аннабель доставала из коробки очередную конфетку и отправляла ее в рот, мне мерещилось, что этой конфеткой был я. Фабьен всегда возвращался в Париж в воскресенье утром, утверждая, что таким образом у него получалось два воскресенья, одно в деревне, а другое в городе. Свое воскресное утро я планировал провести в постели, но я был уже сильно влюблен в Аннабель, чтобы не воспользоваться случаем увидеть ее еще раз. Мотоцикл уже ждал, неподвижно стоя на зимнем солнце, опираясь на подножку с грустной беззастенчивостью убийцы. Поцелуи на крыльце, призывы к осторожности. Аннабель подставила мне свою щеку, гладкую, как лист белой бумаги. Я запечатлел на ней всю мою любовь в виде семейного поцелуя. Ведь она должна была стать моей невесткой!

После отъезда Фабьена и Аннабель я попросил у Катрин разрешения навести порядок в их комнате. Я знал своего брата: он не из тех, кто убирает за собой. В его бардаке я хотел найти что-нибудь, принадлежащее Аннабель, что я мог бы забрать с собой в Париж и что стало бы для меня фетишом, предметом, который я был бы рад видеть на своем письменном столе или на подушке по возвращении домой из редакции газеты. В комнате царил безупречный порядок. Хижина семи гномов после прихода Белоснежки. Под кроватью ни следа от ныли нашего детства. Метла — главный атрибут ведьм, но это вовсе не означает, что люди, содержащие дом в чистоте, — плохие люди. Аннабель ничего не оставила в настенной аптечке из своей косметики. Ни презерватива, ни аспирина. Я осмотрел маленькую урну под умывальником. Полная. Я высыпал ее содержимое в унитаз. Две ватные палочки: Фабьен и Аннабель чистили уши. Или же она тщательно почистила свои, а Фабьен свои вовсе не чистил. Почему я взял этот светлый волос своего брата и оставил каштановые волосы Аннабель, более многочисленные и, в чувственном плане, более значимые для меня? В какой момент в моем уме зародилась мысль о необходимости будущего анализа ДНК? Носовые платки, в которые они сморкались, но невозможно было узнать, кому принадлежали высохшие на них сопли. Скорее всего, моему брату, потому что в последний день у него начался насморк. Лезвие бритвы «Match 3». Им брился мой брат, а может быть, девушка тоже использовала его? Для того чтобы рассмотреть цвет волосинок на нем, мне бы понадобился микроскоп. Я искал гигиенические тампоны, принадлежность которых можно было не оспаривать, но не находил. У Аннабель не было месячных во время своего первого пребывания в Мароле. Я обнаружил кусочки ваты, которые она использовала для снятия макияжа, взял один из них и завернул его в чистый носовой платок, то же самое я сделал с волоском Фабьена. Я храню его до сих пор, как и журнал «Мото» с описанием последнего мотоцикла в жизни моего брата.