Читаем Нестор Иванович Махно онлайн бесплатно

Среди главных действующих лиц гражданской войны одной из колоритных фигур был «батька Махно». Возглавляя в 1917–1921 гг. большое крестьянское войско на Украине, он воевал практически со всеми властями и режимами, существовавшими в то время. Участвуя в борьбе с войсками донского атамана Каледина, украинской Центральной Рады, гетмана Скоропадского, Петлюры, Деникина, Врангеля, атамана Григорьева, австро-немецкими и антантовскими интервентами, выступая на стороне Советской власти, он внес свою лепту в разгром внешней и внутренней контрреволюции. И в то же время вооруженной борьбой против Красной Армии он нанес Стране Советов немалый ущерб. Но, сражаясь с Советской властью, он ни разу не встал под знамена иноземных, белогвардейских или буржуазно-националистических армий.

Об этой неординарной личности писали сотни авторов. Но в нашей литературе Махно традиционно освещался отрицательно, так что легенды и вымыслы густой пеленой закрывали его подлинное лицо. Сейчас появилась возможность расширить документальную базу для характеристики предводителя екатеринославских крестьян.

26 октября 1888 г. в крестьянской семье, проживавшей в богатом селе Гуляйполе Екатеринославской губернии, у Ивана Родионовича и Евдокии Матвеевны родился пятый сын. На следующий день его крестили и нарекли Нестором^[1]. По селу пронеслась молва, что при крещении у священника загорелась риза, и седовласые гуляйпольцы предсказали, что родился младенец, из которого вырастет «разбойник, какого мир не видывал». Махно, очевидно, не знал точной даты своего появления на свет и потому во всех документах называл 27 октября 1889 года. Специалисты же, не обращавшиеся к архивам, либо повторяли эту дату, либо даже упоминали 1884 год. Имеются косвенные свидетельства того, что мать Нестора, как это тогда делали многие крестьяне, у которых были слабые или больные дети, умышленно уменьшила сыну возраст, стараясь продлить ему детство, отсрочив начало трудовой жизни или призыв в армию. Своей хитростью она спасла, как это выяснилось позднее, жизнь младшему сыну.

Гуляйполе на рубеже XIX–XX вв. было большим промышленным и торговым селом с многотысячным многонациональным населением. Оно славилось не только в Александровском уезде, но и во всей губернии, поскольку в нем функционировало около 80 предприятий, на которых трудилось несколько сотен рабочих. Вели торговлю 18 лавок, ежегодно проводилась ярмарка, близ села проходила железнодорожная линия Чаплино — Бердянск, а в окрестностях располагались 50 богатых хуторов, в основном принадлежавших немецким колонистам. «Наше село, — с гордостью писал один из местных репортеров в губернской газете, — находится в наилучших условиях по отношению к другим селам, потому что вокруг него живет огромное количество богатых землевладельцев, среди которых наибольше — немцев. Поэтому и село наше сделалось значительным центром культуры. Если его сравнить с каким-нибудь другим наилучшим селом, то Гуляйполе победит его. У нас в селе жители, не похожие на крестьян, а горожане, да и только. У нас есть и заводы, и паровые мельницы, и фабрики, достаточно было и есть школ»^[2].

Детство подростка, рано ставшего сиротой, было трудным. Вот что он писал много лет спустя: «Отец мой — бывший крепостной помещика Мабельского, жившего в одном из своих имений в деревне Шагаровой, что в семи верстах от села Гуляйполя Александровского уезда Екатеринославской губернии. Большую часть своей жизни он прослужил у того же помещика то конюхом, то воловником. Ко времени моего рождения он оставил уже службу у помещика и поступил кучером к гуляйпольскому заводчику, богатому еврею Кернеру. Отца своего я не помню, так как он умер, когда мне было только 11 месяцев. Пятеро нас братьев-сирот, мал мала меньше, остались на руках несчастной матери, не имевшей ни кола, ни двора. Смутно припоминаю свое раннее детство, лишенное обычных для ребенка игр и веселья, омраченное сильной нуждой и лишениями, в каких пребывала наша семья, пока не поднялись на ноги мальчуганы и не стали сами на себя зарабатывать. На 8-м году мать отдала меня во 2-ю Гуляйпольскую начальную школу. Школьные премудрости давались мне легко. Учился я хорошо. Учитель меня хвалил, а мать была довольна моими успехами».

Скоро учебу пришлось бросить и начать работать. Мальчик сполна испытал на себе тяготы эксплуатации: «Летом я нанимался к богатым хуторянам пасти овец или телят. Во время молотьбы гонял у помещиков в арбах волов, получая по 25 копеек в день»^[3]. К хозяевам он рано начал испытывать чувство ненависти, его буквально разрывала жажда мести за перенесенные оскорбления и унижения. И он мстил, как мог. Купец Тупиков, выгнавший Нестора из своего магазина, рассказывал потом односельчанам: «Это был настоящий хорек: молчаливый, замкнутый, сумрачно смотревший на всех недобрым взглядом необыкновенно блестящих глаз. Он одинаково злобно относился как к хозяину, так и к покупателям. За три месяца его пребывания в магазине я обломил на его спине и голове совершенно без всякой пользы около сорока деревянных аршинов. Наша наука ему не давалась»^[4].

Большую роль в формировании бунтарской натуры подростка сыграли рассказы старых гуляйпольцев о казачьей вольнице Запорожской Сечи, о легендарных походах украинских гетманов, воспоминания о которых передавались из поколения в поколение. В 1903 г., «поднявшись немного и окрепнув», как он выразился, Махно поступил чернорабочим на чугунолитейный завод М. Кернера. На заводе существовал любительский театральный кружок, и Нестор, желая стать артистом и «смешить зрителей», поступил на это предприятие. Первая российская революция в считанные дни изменила жизнь даже провинциального Гуляйполя. Энергичный и жаждущий деятельности Нестор не остался в стороне: он жадно вслушивался в разговоры односельчан, которые они вели на базарах, улицах и предприятиях, впитывал без разбора и анализа диаметрально противоположные рассуждения и мнения, верил различным невероятным слухам, которые расползались по Гуляйполю. Для «усмирения беспорядков» туда прибыли казаки и усиленные полицейские наряды. Были арестованы несколько социал-демократов, которые вели революционную пропаганду на селе.

Вскоре в Гуляйполе развернула деятельность группа анархистов-коммунистов («Союз бедных хлеборобов») во главе с братьями Александром и Прокопием Семенютами и Вольдемаром Антони. Действовала она (согласно жандармским документам) с 5 сентября 1906 г. по 9 июля 1908 года. По воспоминаниям Антони (уже в 70-е годы), члены организации читали любую литературу, где встречались слова «революция» и «социализм», смутно понимали анархизм в трактовке П. Ж. Прудона, М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина. Главной их целью являлась экспроприация (нападения на банки и кассы, грабежи богатых), «безмотивные» расправы с полицейскими и чиновниками на селе. Крестьянство ассоциировало деформированный до уровня их понимания анархизм с былой запорожской вольницей. Недаром главари «Союза» радужными красками рисовали гуляйпольской молодежи конечную цель их борьбы, когда наступит «время степным орлятам погулять на мирском поле за вольную жизнь, за волю и счастье». А. П. Семенюта, напутствуя своих друзей, постоянно говорил: «Великая честь и слава вам — сынам народа, славным правнукам запорожцев»^[5].

Махно попытался вступить в «Союз», но сначала получил отказ, так как его члены боялись, что известный пьяными дебошами, отличавшийся непредсказуемыми действиями и хвастовством Махно может раскрыть организацию. Настойчивый в достижении цели, Махно все-таки стал ее членом. Выследив боевиков, собиравшихся на очередную акцию, он заявил им: «Или вы меня возьмете с собой, или убейте на месте». Экспроприаторы взяли настырного юношу «на дело». Случилось это 10 октября 1906 года. Затем Махно принял участие в налете на дом торговца Брука, у которого взяли на нужды «голодающих» 151 рубль. Почти через месяц он с товарищами в масках ворвался к владельцу завода Кернеру и, угрожая оружием, отобрал 400 рублей^[6]. Махно вызвался также изготовлять бомбы, для чего перешел работать в литейный цех.

Он не отличался дисциплинированностью. Владея пистолетом «бульдог», он применял его по собственному усмотрению. В конце 1906 г. служащий земской больницы Михеев, приревновавший свою невесту, поведал Нестору о личной драме. Махно за небольшое вознаграждение стрелял в мнимого соперника Михеева, однако, будучи пьян, промахнулся. Дело получило огласку, и Махно арестовали за незаконное хранение оружия, но вскоре отпустили. Это был первый его арест. «Слава» о нем еще больше разнеслась по Гуляйполю, а в полицейских протоколах появилась фамилия нового потенциального преступника. Из этой истории он не извлек уроков. Ночью 27 августа 1907 г. вместе с М. Маховским и А. Ткаченко он шел по селу. Внезапно из темноты показались двое стражников, которые приказали им остановиться. Друзья Нестора кинулись бежать, а он сначала выхватил пистолет, выстрелил в стражников и лишь затем бросился вслед за товарищами. Возле земской больницы беглецов окликнул услышавший выстрелы крестьянин С. Назаренко. Не останавливаясь, Махно открыл стрельбу и по нему.

Полиция недолго искала злоумышленников. «5 октября 1907 г., — доносил судебный следователь прокурору Екатеринославского окружного суда, — пристав 4-го стана Александровского уезда доставил мне задержанных им Махно и Антони вместе с дознанием, коим устанавливалось, что стражник Захаров узнал в одном из стрелявших рабочего Вольдемара Антони, другой же стражник — Быков — узнал другого стрелявшего — Нестора Махно. Допрошенный мной в качестве свидетеля стражник Захаров в предъявленном ему Антони не узнал стрелявшего в него в ночь на 27 августа 1907 г., потому Антони привлечен мной к следствию не был и из-под стражи был освобожден. Другой допрошенный мной стражник — Быков — показал, что в предъявленном ему Несторе Махно он узнает стрелявшего в него человека. Посему Махно был привлечен мною по сему делу в качестве обвиняемого»^[7].

В ту пору Махно был мелкой сошкой в «Союзе». Поэтому выдать его властям или специально подставить под удар полиции не считалось у экспроприаторов большим грехом. И когда 19 октября 1907 г. они совершили вооруженное нападение на почту в Гуляйполе, убив при этом почтальона и десятского, а потом началось следствие, фамилия Махно появилась в полицейских протоколах первой, причем как самого активного участника. Не столько ради восстановления справедливости, а чтобы не завести следствие в тупик, судебный следователь заявил: «Махно участвовать в нападении на почту не мог, так как в это время содержался в Александровской тюрьме по постановлению моему от 5 октября 1907 г.»^[8]. Полиция решила даже выпустить его из-под стражи под залог. Его мать уговорила заводчика Й. Виглинского дать для того две тысячи рублей, и 4 июля 1908 г. Нестор вышел на свободу. Но отсиживаться дома он не собирался, а сразу же уехал в Екатеринослав восстанавливать связи с членами организации.

Однако дни ее были уже сочтены. Уездный исправник Караченцев видел в Махно опасного человека, которого не просто заставить свернуть с избранного пути. И 11 июля 1908 г. он послал на имя екатеринославского губернатора рапорт, в котором говорилось: «Я нахожу, что пребывание его, Махно, на свободе может повлечь за собой новые, более тяжелые преступления, не исключая и убийства чинов полиции, почему покорно прошу разрешения Вашего Превосходительства об изменении принятой против Махно меры пресечения — заменою поручительства на личное содержание под стражей или же об аресте его до суда в порядке положения о государственной охране»^[9].

В том же месяце большинство членов «Союза бедных хлеборобов» было арестовано, Прокопий Семенюта погиб, и полиция разыскивала тех, кто оставался на свободе. 26 августа на ст. Гуляйполе, во время стоянки поездов, курсировавших между Александровском и Екатеринославом, был арестован Нестор. В это же время там оказался руководитель организации Антони. Из них двоих полиция решила в первую очередь схватить Махно, благодаря чему Антони удалось бежать за границу. Вернувшись в СССР лишь в 70-е годы, он рассказал о случившемся в ту летнюю ночь. Махно всю жизнь считал, что выдал его член их организации Н. Альтгаузен. Истинными же предателями оказались его ближайшие друзья Н. Зуйченко и И. Левадный, давшие на предварительном следствии ложные показания об участии Махно в убийстве провокатора Гуры и подведшие его под военноокружной суд.

Попав в 1909 г. в Александровскую тюрьму, Махно стойко держался на допросах и никого не выдавал. Однако, вернувшись в камеру, с присущей крестьянам дотошностью рассказывал соседям о «подвигах» гуляйпольских анархистов. Так, он поведал соседу по нарам, некоему А. Сидуре, об убийстве пристава Караченцева, назвав при этом одного из участников дела, С. Кравченко. Эта информация стала известна тюремным властям, когда, оказавшись в Псковской тюрьме, Сидура при допросе в обмен на смягчение ему наказания сообщил эти сведения жандармскому ротмистру. Тот не замедлил срочно переслать их Екатеринославскому губернскому жандармскому управлению. Кравченко арестовали^[10].

Еще 1 сентября 1908 г. тюремщик Рыжко перехватил записку Махно Левадному: «Берите на себя дело». Полицейские чины пытались добиться от Махно каких-либо признаний, но тот хладнокровно ответил, что хотел посоветовать своему товарищу давать правдивые показания. Сам он не пал духом и лелеял надежду на побег. Вскоре тюремщики перехватили новую его записку: «Товарищи, напишите, на чем остановились: будете ли что-нибудь предпринимать? Сила вся у вас, у нас только четыре человека. Да или нет — и назначим день. До свидания, привет всем»^[11]. Полицейским стало ясно, что заключенные готовят побег и один из его организаторов — Махно.