Читаем Неспящие онлайн бесплатно

Мои ночи были длиннее, чем дни, ведь ночью я оставалась одна. Я смотрела на Ремко, храпевшего у меня под боком. Он был моей последней надеждой, только он мог уснуть, и в этом заключалась вся разница. С моего теплого живота он скатывался в Долину снов — место, которое я помнила с каждым днем все хуже и хуже.

В первые недели своей бессонницы я спрашивала совета у многочисленных врачей и друзей. Следовала всем рекомендациям: бег перед сном, горячее молоко с медом, упражнения на дыхание, таблетка феназепама, пять таблеток феназепама, косячок, бутылка вина, горы книг.

Но по ночам я чувствовала, что мои нервы натянуты до предела, а все тело ломит. Голова работала лучше, чем днем, — я едва справлялась с бегущим потоком мыслей. Обычно начало было хорошее, а заканчивалось все неуместными вопросами о смысле жизни и самосожалением. Лучше не иметь точно очерченных планов на всю оставшуюся жизнь. Ни один роман не может длиться вечно. Дети? — Нет, спасибо, это не для меня. Работа? — Скорей всего, с ней не будет проблем. С моими-то дипломами. С моим чувством юмора. С моими талантами. С моими тайнами. С моими страхами. Любила ли я кого-нибудь по-настоящему? А может, годами видела в зеркале только себя, обычно очень упрямую и сердитую?

Лишь на рассвете я порой ненадолго впадала в дрему — промежуточное состояние между бодрствованием и сном, но это было, увы, все же слишком далеко от Долины снов.

Нет ни одной страшной болезни, о которой не сняли бы видео. Ремко решил показать мне фильм про Роджера, директора школы. Этот человек не спал целых полгода. Его родственники все тщательно засняли на пленку, начиная с его первых беспокойных ночей и до тех пор, пока его измученные бессонницей глаза не закатились уже в больнице. Врачи оказались бессильны. В результате многодневных наблюдений они сравнили его с рубильником, который невозможно вырубить. Его пичкали снотворным в кошмарных дозах, этого хватило бы, чтобы уложить целое стадо быков. Но «рубильник» Роджера не отключался. Быки мычали у него в голове, пуская слюни, вытекавшие у него изо рта. Его кончина ознаменовала собой заслуженный отдых — это было общее мнение.

После просмотра этого сюжета мы с Ремко потеряли дар речи. Он уткнулся лицом в мою руку, лежавшую у меня на коленях, и стал поглаживать мои бедра. Я гладила его по голове, механически, — таковы были все мои движения в ту пору.

— Сколько сегодня ночью? — спросил он, проглотив комок в горле.

— Четыре часа, — солгала я.

На самом деле я спала всего час. Как обычно, когда мне надо было прибегнуть ко лжи во спасение, на меня напал безудержный смех. Вначале Ремко смеялся вместе со мной — просто за компанию. Но теперь он заметил горечь моих слез, почувствовал, что я на грани срыва. Он всё знал, но не понимал. И самое смешное то, что я сама ничего не понимала! Как в тот раз, когда какой-то осёл у меня на глазах дважды наступил на одни и те же грабли. Или когда карлик на улице поскользнулся на кожуре от мини-банана. Или тот случай, когда один бизнесмен угодил ногой в мое ведро с водой, когда я подрабатывала уборщицей. Это тоже было забавно.

— Это тоже было забавно, — сказала я вслух и повторяла эту фразу всю ночь.

Ремко все плакал и плакал, пока не уснул. Было даже не без пяти двенадцать, а куда позднее — ночная жизнь в самом разгаре.

Я мчалась на велосипеде по темным улицам в поисках жизни, полная энергии. Времени на часах — три. Опустевшие площади, темные скверики и лишь кое-где — неспящий голубь. С появлением уличных фонарей эти твари окончательно свихнулись. Интересно, легко ли свернуть шею голубю? Скорей всего, не очень. Крепкие орешки — эти «летающие крысы»!

Разумеется, людей я время от времени тоже встречала. Город, что называется, никогда не спит. Впрочем, к моему большому сожалению, я вынуждена была признать, что они не были моими товарищами по несчастью. Многие из них уже выспались или хотя бы немного вздремнули. А те, что пока еще нет, как раз собирались на боковую. Вот сволочи! Ну, я им покажу!

Моя злость не распространялась на «сов» или «жаворонков». Еще меньше на тех, у кого в окнах горел свет. Взять, например, проституток — когда спят они? Этот вопрос не давал мне покоя. Я прикатила на улицу розовых фонарей и стала прохаживаться по ней рядом со своим велосипедом. Большинство дам явно не обрадовалось моему появлению. Некоторые смотрели на меня высокомерно и в то же время снисходительно, дескать: «Тебе так слабо?»

Я остановилась перед стеклянной клеткой какой-то бледной толстушки. Она была слишком пышная для своего флуоресцирующего топика, слишком неуверенная для своей черной латексной юбки. На голове явно парик — такой копны волос у людей просто не бывает. На меня уставились глаза навыкате, цвета мутной морской воды. Мой неспящий мозг приказал мне нагло таращиться на нее в упор. Я постучала по стеклу: «Помоги мне! Помоги мне! Дверь открой! За мной гонится охотник, страшно злой!»

Через узкую дверь она впустила меня внутрь и провела в душную комнатку. Внутри все было розовым, от фарфоровых статуэток до фаллоимитатора на тумбочке рядом с такой же розовой постелью. Интересно, она в ней спит?

— Я только хотела тебя кое о чем спросить, — начала я.

Она криво улыбнулась, пытаясь скрыть неуверенность, сквозившую в рачьих глазах под накладными ресницами.

— Not understand. Just arrive [1].

— When do you sleep?

Мне не хотелось долго тут торчать. У меня не было сил искать подходы, не говоря уже о понимании.

— Sleep?

Она подперла подбородок пухлыми ручками, закрыла глазки и выпятила губки.

— No sleep, miss, only fuck [2].

Врала, дурында! Что я здесь забыла?

Какой бред — сомневаться в том, что шлюхи спят! Все спят. Сон соединяет настоящее с прошлым. Сон все перемалывает и лечит. Сон примиряет бедных и богатых, мужчин и женщин, людей и животных. Спят все, каждый, кроме меня.

Уже в период моих самых первых ночных блужданий я дала себе слово излить свою ненависть на тысячи и миллионы мужчин, женщин и детей, которые, лежа в мягких постелях, рассматривают в полутьме внутреннюю поверхность своих век, оборотную сторону своей души. Завтра они с трудом проснутся. Пьяные от сна, сядут за кухонный стол или плюхнутся на толчок. Встанут с левой ноги, почему бы и нет? Словно им в жизни есть на что жаловаться!

Я напоследок затянулась и бросила окурок в канализацию. Wonderwoman’s action time [3]. Дверь подъезда многоэтажки бесшумно открылась. В помещении, где находились звонки, автоматически вспыхнули и негромко загудели лампы. Я пробежала глазами фамилии на почтовых ящиках, одна наклейка лучше другой: Дебаре, Ван Килегхем, Де Вахтер, Зордана, Ахиб, Вон, Де Хитер [4]. От комбинации трех последних фамилий я невольно прыснула от смеха. «Ахиб вон хитёр („Ха-ха, не так уж это и смешно!“): лейка есть, а цветка не завел! („Ха-ха-ха, перестань, прекрати сейчас же!“) Ну, Ахиб! Хоть что-то у него есть! („Прекрати!“)». От моего смеха задрожали дверные стекла. Я приказала себе успокоиться и подошла к звонкам. «Начнем с Ахиба!» Я нажала на кнопку и приложила ухо к решетке домофона. Долгое время ни гугу. Класс! Это означает: «Катись отсюда!» Правда жизни. А потом вдруг: «Да?» — испуганный женский голос. Я решила молчать как можно более угрожающе.

«Слушаю. Кто там?» Как же скучно общаются люди!

Длинная пауза. Она что, выронила трубку и теперь спускается вниз по лестнице?

«Послушайте, зачем вы меня разбудили? Я требую уважения к своему ночному покою!»

Сон не дал ей закричать в полный голос. Моя цель была достигнута. Я выскользнула на улицу и умчалась на своем железном скакуне. В ночь, которая принадлежала только мне, ночь, которая желала только меня.

Днем я готова была держать отчет перед собой и другими. Днем я сдерживала свое сумасшествие. Днем я не давала повода для беспокойства.

— Молоко с медом, — вздыхала моя мать, уверенная в том, что ее проблемы куда важнее.

— Расслабляющий массаж, — внушал мой приятель, уже несколько лет искавший повода продемонстрировать мне свое искусство в данной области.

— Психиатр, — изрек Ремко, единственный, кто догадывался о моих ночных эскападах.

Вначале мне казалось, что над его предложением стоит подумать. Глядя на себя его глазами, я понимала, что иначе нельзя. У меня проблемы. Днем это было очевидно. Но ночью его глаза были закрыты, и я уже не могла видеть в них себя.

Ремко обзванивал психиатров, задавал конкретные вопросы, сравнивал цены. Я подмигивала ему с дивана, притворяясь, что устала. Он улыбался в ответ.

— Мне кажется, мы нашли того, кого искали. Женщина с приятным голосом. Завтра!

Я кивнула и заключила его в объятия.

— Тут или наверху? — спросил меня мой милый.

Уже несколько дней мы не произносили больше вслух слово «спальня». Табу возникают раньше, чем успеваешь заметить.

Я подвела его за руку к нашей кровати с идеальным матрасом на реечной основе. Наши тела сплелись, и он прошептал, что любит меня. Я ощущала сейчас его ласки острее, чем когда-либо за последние недели. Он стал мне намного ближе. Когда он достиг кульминации, я тоже кончила. Но даже во время наших абсолютно синхронных конвульсий я не забывала о том, что его телу они принесут покой, что он заснет как сурок, а я — я не смогу на это спокойно смотреть.

«Спи, малыш мой, засыпай. Крепко глазки закрывай», — мурлыкал он себе под нос. Он не очень-то нуждался в колыбельной. Я разбудила его таким ревом, которого сама испугалась. «Ты что, сбрендил? Вот так вот днем взять и уснуть? Ты что, не понимаешь, как я этого хочу? Но я не могууснуть. Не могу и все! И ночью не могу! Мне приходится часами смотреть на спящих. Иначе зачем, как ты думаешь, я бродила бы ночью? Не так уж это увлекательно! Что-что? Не срывать на тебе мою злость? Я должна быть добрее к людям? Мне нужна помощь? Положение серьезное? Ах, надо самой понимать — вот оно что! Знаешь, можешь засунуть себе в задницу эту твою милую психиатршу с ее сладким голоском! И вообще можешь убираться! Ты мне не нужен. Что-что? Постой, куда ты? Зачем тебе эта сумка? Слушай, ты же не всерьез? Ты скоро вернешься? Умоляю, вернись!»

В следующие дни я побила все рекорды. Спала, дай бог, два часа из семидесяти двух. Разбудила сорок восемь человек. Три часа подряд горланила в саду одну и ту же песню, в ее первом черновом варианте:

Соседи справа позвонили в полицию, соседи слева вызвали «неотложку». Пришлось наливать по рюмке и полицейским, и санитарной бригаде, «извиняясь за доставленное беспокойство». «Понимаете, у меня, профессиональной оперной певицы, часто бывают гастроли, поездки, и не так-то легко порой наладить контакт со своим ближайшим окружением. Разумеется, днем это не столь мешало бы соседям. Обещаю, я это учту. Ваша супруга тоже любит оперу? Потрясающе. Большое спасибо! Нет, больше ничего не нужно. Спокойной ночи».

В ту ночь: «ВОН». Это не только частица в грамматике, так зовут еще психованного азиата, многодетного папашу — судя по шуму и гаму в трубке. Вначале трубку взяла его сонная жена. Но он весьма бесцеремонно вырвал ее у нее из рук и закричал: «Мы ни за что не собираемся платить!»

Похоже, не все в этом городе спят спокойно. Меня, летящую на велосипеде во мраке ночи, эта мысль немного развеселила. Но усталость осталась. Смертельная, всеобъемлющая усталость. Если не считать того случая, когда я сыграла роль ангела-хранителя для одного парнишки на мосту.

Помню, в ту ночь я успела поругаться с тремя владельцами кафе. Кляла их на чем свет стоит, когда они все трое по очереди заявили, что теперь уже поздно и всем пора спать. Тут я обнаружила, что у меня украли велосипед. Мои попытки завладеть новым ни к чему не привели.

Чертыхаясь про себя, я перешла на противоположную сторону моста. Того парня я заметила боковым зрением. «Speed Kills» [6]— гласила надпись на его спортивной безрукавке. Сопли и слезы во все стороны, руки, разбитые в кровь о ржавое ограждение моста.

«Я покончу с собой!» — эти слова вырвались откуда-то из глубины его горла, но я их услышала. И про себя подумала: «Жалкий идиот! У меня нет для тебя времени! Никакого желания возиться!»

Я сделала четыре шага вперед: «Я Должна Что-то Сделать». Затем обернулась:

— Что случилось?

— Она шлюха!

— Почему?

— Трахается со всеми подряд!

— Ох!

Он закрыл лицо руками и заплакал. В эту минуту он был похож на умственно отсталого тролля. Неспящим людям редко везет. Но уже в следующую минуту он окинул меня взглядом английского лендлорда. Судя по его зрачкам, он собственным примером подтверждал истину, вышитую на его безрукавке.

Я протянула ему руку. Он потряс ее недоверчиво, но с чувством.

— Анжела, — представилась я, хитрая бестия.

— Карлос, — отозвался он.

Он совершенно не понял символического подтекста моего вымышленного имени. Тогда другой, вполне земной вопрос:

— Что там у тебя в мешке?

Я показала на мусорный мешок, прислоненный к ограждению моста.

— Ее тряпки, — ответил он.

Он вытряхнул содержимое в воду. Мы вместе наблюдали, как по черной зеркальной глади поплыл пестрый ворох предметов из шелка и кружев. Затанцевал среди мусора и гнилых щепок. Затем, подхваченный течением, быстрой змеей унесся в море. Река три раза с журчанием вздохнула и снова погрузилась в торжественное молчание. Ну конечно! Откуда ему знать, что все это для меня значит? Такое можно только почувствовать. Умиление при виде пота на шкуре жеребят, несущихся галопом, или капелек росы на только что вымытых ножках младенцев. Песок в лучах утреннего солнца. Неясная грусть-тоска.

Я с удивлением заметила капающие мне на руку слезы. Затем обернулась посмотреть на Карлоса, короля поэтов. Но он уже куда-то исчез. Наверное, пошел спать. Сон лечит.

Курс TRIP (Total Relax/Inner Positivity) [7]обещал и того больше. Синтия, блондинка в толстых розовых колготках, уверяла, что у нее не жизнь, а сплошная круговерть, зато она научилась не брать с собой в ночь свои дневные заботы. А это ведь важно, ведь кто-кто, а она знает, что такое бессонница!