Читаем Неслучайные сестры онлайн бесплатно
Она
Когда ей было около двадцати,
она гордилась красным университетским дипломом,
износила в маршрутах три пары сапог железных,
делала изотопный анализ камчатской лавы,
двигала науку, стирая пелёнки,
параллельно с экзаменом в аспирантуру
сдавала в психушку первого мужа,
и боялась только маминого неодобренья.
Когда ей было около тридцати,
она исписала стихами четыре тетради,
нашла первую любовь в своей жизни,
бросила готовую диссертацию в ящик,
с энтузиазмом растила младшего сына,
дом заставила банками с вареньем и огурцами
и боялась только детских болезней.
Когда ей было около сорока,
она в первый раз очутилась в школе,
перешла на чёрные пиджаки и белые блузки,
завела себе очки в строгой оправе,
таскала воспитанников на выставки и в походы,
играла в школьных спектаклях мужские роли
и боялась только иронии юных акселераток.
Когда ей было около пятидесяти,
она выпустила свою первую книгу,
узнала, что любовь к жене — другой не помеха,
замерзла, как в ледяной пустыне,
купила самый открытый купальник в жизни
и поехала греться к Красному морю,
и, лежа на пляже, ничего уже не боялась.
И на берегу — увидела старую фрау,
лет восьмидесяти (восьмисот?) — ну, сухой кузнечик, —
лицо в морщинах, кожа да кости, опавшее тело,
долго вползающее в шкуру гидрокостюма.
Но вдруг старуха вспрыгнула на свою доску
и полетела, держа пластмассовый парус,
как новорожденная бабочка, под углом к свирепому ветру,
обгоняя всех серфингистов арабской крови —
литой силуэт из черной резины,
хрупкая фигурка, эбеновая статуэтка,
а лицо — его с берега не рассмотришь.
Яркое пятно паруса уменьшалось,
пока совсем не превратилось в точку,
горизонт дрогнул, сдвинулся с места,
и отхлынул дальше, куда — не видно.
А это несколько страниц из школьного альманаха «Непослушная муза» (в Пироговской школе, что у метро «Октябрьская», существует литературный клуб «19 октября», куда была приглашена в прошлом году Татьяна Александровна).
«Совсем недавно побывала я в гостях у старшеклассников в замоскворецкой школе с гуманитарным уклоном. Там одна моя подруга работает учительницей литературы, а еще — после уроков (да здравствуют не вымершие пока словесники-подвижники!) ведет поэтический кружок. Собираются они в маленькой читальне под портретами Гоголя, Ахматовой и прочих наших гениев и читают стихи, сочиняют сонеты и басни, толкуют о рифмах и верлибрах, а иногда встречаются со „старшими товарищами“ и мучают их крутыми вопросами.
Ну и дети! — скажу я вам от души. Ну и вопросы они мне задавали! Мало не покажется. Их интересует все — от религиозных спекуляций до нецензурной лексики в книгах… От графического оформления стиха до лирической энергетики разных районов и кварталов. „Какое место в Москве, — спросил меня отрок Антон, — самое плодотворное для стихосложения?“
И впрямь — какое?
Для меня, например, все, что вокруг метро „Сокол“ (ностальгия по детству), и то же Замоскворечье, Яуза, фабрично-купеческие проулки… Читала детям Цветаеву: „И покамест пустыня славы / не засыпет мои уста, / буду петь мосты и заставы, / буду петь простые места…“. Говорили про ореол территории. Про кураж бродяжничества. Про необходимость побегов из привычного и прогулов обязательного — хоть оно и непедагогично…»
По-разному. Это может быть переполнившая тебя до краев встреча, вид из окна поезда, чужая реплика в споре или строчка из многажды читанного поэта. Как спичка: р-р-раз — и душа загорелась. Вот вам и «творческий лад».
Я крестилась поздно — в 38 лет, хотя поверила в высшее начало очень рано, стихийно, еще в детстве. Что, кстати, описано в моих «вспышках памяти» (так я называю свои мемуары), посвященных ранним годам, — они называются «Вам в привет». Цитирую.
«…В Бога долго не верилось. Пока одна подружка, со двора на Песчаной, очень убедительно не рассказала, что сильно болела (нам лет по шесть), лежала одна и в жару, а мама ушла на работу. И вот она, девочка, стала молиться: „Бог, верни маму, верни маму“, — и в результате молитвы мама пришла („представляешь, я молилась — и она пришла!“) — и стало легче, и девочка выздоровела, и Бог есть точно. Именно тогда — до всякой церкви — я поверила».
…Моим духовным отцом был отец Александр (Мень). Уважаю все религии и не приемлю максимализма в отторжении иной веры. Как говорил отец Александр: «Эти перегородки до неба не доходят».
Точнее и достойнее путеводителя по жизни, нежели Христовы заповеди, не знаю.
Внешний мир, возможно, и катится, но индивидуальность всегда прочнее и упорнее, чем внешний общий мир. Она ему противостоит — и победоносно.
Люблю классику. Моцарта, Шопена, Глинку, Рахманинова. Музыка, кстати (см. 1-й вопрос), тоже способна мощно и иррационально вдруг настроить меня на стихи.
Акмеизм, конечно. Мне очень близки основы этого великого и последнего течения в рамках Серебряного века — своей приверженностью к земной детали, оттолкнувшись от которой можно высоко взлететь в небо. Я была счастлива в непростой и трудоемкой работе над антологией «АКМЭ. Библиотека студента. Стихи. Манифесты. Статьи. Заметки. Мемуары», которую составляла несколько лет (М., «Московский рабочий», 1997).
Спокойно. Сама в таком «нетрадиционном оформлении» никогда необходимости не испытывала. Но если я вижу, что поэту, например, мешают знаки препинания и он от них отказывается, — то я вполне уважаю его выбор.
Интересный вопрос. Это стихотворение раннее, 30-летней давности. Я тогда была очень скована, застенчива, страдала от разницы меж «внешним» и «внутренним». Еще раньше, лет в 20, я написала: «Ненавижу свою оболочку. / Понимаю, что, как ни смотри, / видно черную зимнюю почку, / но не слабую зелень внутри…». Или еще: «О, где ты, дорога прямая, / от внутренней сути до внешней?».
Но впоследствии я так раскрепостилась, что можно утверждать: оболочка, скорлупа, загородка разбита в осколки. Теперь я порою даже тоскую по прежней закрытости, хочу стать снова сдержанней, но… Скорлупа обратно не нарастает.
Такая вот личная метафизика природы.
Нет, так наивно я уже давно не мечтаю. Не утопистка. Скорее, я мечтаю теперь, чтобы люди научились понимать и прощать друг друга в связи с неизбежной «нехорошестью».
Виталий Пуханов представляется мне хорошим, серьезным поэтом. Издевательство над словом? Нет. Скорее — боль, традиционное слово или порядок слов корежащая.
Портрет — не прием, а, условно говоря, жанр… Люблю в поэзии автопортрет, который выражает нечто большее, нежели частное, отдельное «я», и даже автошарж.
Психологизм и самоанализ (в какой бы форме они ни выражались) — основа серьезной словесности.
Отношение к театру несколько раз трансформировалось по ходу жизни. В юности я с ума сходила от любви к театру Товстоногова и к театру Эфроса. И там, и там посмотрела все спектакли, а к Эфросу в Ленком мне даже в середине 60-х посчастливилось ходить на репетиции.
Потом подолгу от театра совсем отходила…
Кстати, временами меня очень даже тянуло (и до сих пор тянет) в цирк: трагическая клоунада, яркость красок и жестов, одухотворенный риск, укрощение хищных зверей…
Сейчас я от театра, увы, далека — хожу от раза к разу, если кто пригласит.
Набоков — огромный талант. Моя любимая у него вещь, таинственная и глубокая, — это роман «Защита Лужина» (вот где тот самый психологизм!).
Из стихов самое любимое — «Расстрел» («Бывают ночи: только лягу…») с потрясающим финалом: «Россия, звезды, ночь расстрела/ и весь в черемухе овраг!».
Норма (тем паче в литературе) — вещь условная и подвижная.
Все хорошо, что раскрывает замысел.
И все же матерщину и порнографию душа моя не вполне жалует, — хотя я отнюдь не ханжа!
Увы, да. С сожалением констатирую: когда замечают и хвалят, — самооценка моя повышается. Хотя мне бы хотелось быть совсем независимой от внешних знаков моды и поощрения. «Ты сам свой высший суд…»
Специально — нет. Не ставлю перед собою такой рациональной задачи. Хотя мои читатели и критики говорят, что с годами Муза моя стала ближе к авангардизму, что они слышат хлебниковскую ноту, что синтаксис сделался витиеватее и диковиннее.
Но все же и это — не эксперимент, а просто само дыхание и нерв изменились — вот и «кардиограмма» стиха меняется.
С отчуждением. Не мое. Хотя оба, на свой лад, талантливы и наделены незаурядной энергией (увы, преимущественно агрессивной).
Есть, есть такие — магические для меня — места. (Замечу в скобках, что я — коренная москвичка, что явилась на свет в роддоме на Арбате.)
Во-первых, территория вокруг метро «Сокол», где прошло мое детство, улица Песчаная, Чапаевский парк — попадая сюда, я прямо чувствую напор ассоциаций внутри. Во-вторых, очень люблю Замоскворечье, набережную Яузы, Старый Арбат.
Много говорят сердцу переулки вокруг Петровки: тут бабушка и тетя жили в коммуналках. Волнуюсь, входя в Петровский парк и в Тимирязевский лес. У меня даже стихи такие, о магии московских мест, были.
Кончается оно ответом на ваш вопрос:
Вопросы задавали: Еся (1, 4), МТСумрак (2, 3), Яна (5, 6), Катя Березовская (7, 8, 9),
Ксюша Медведева (10), Дуся (11, 12, 13, 14, 15), Катя Рабей (16), Антон Чурсин (17, 18).
