Читаем Небом крещенные онлайн бесплатно

Annotation

События романа «Небом крещенные» развёртываются на протяжении летной жизни целого поколения. В книге показаны простые, скромные труженики боевой авиации, но вместе с тем каждого из них можно назвать героем — столь значительны их душевные порывы, так сильна страсть, с которой они выполняют обычное дело службы. Автор рассказывает о них тепло, убедительно, искренне. Он, бывший военный летчик, ныне писатель, хорошо знает своих героев и горячо их любит. Это в значительной степени усиливает жизненную правду и художественные достоинства романа.

Школа ускоренного типа

Падучая звезда

Ещё один из племени одержимых

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Школа ускоренного типа

Повесть первая

I

В кабине истребителя полковник Валентин Булгаков чувствовал себя увереннее да и лучше, чем за письменным столом в штабе. Машина повиновалась ему безропотно, как бы круто он ее ни повернул; радиомаяки, пеленгаторы и приводные радиостанции вели с ним немногословную, четкую беседу; отблески полярного сияния и звезды, вызревшие в небе, служили ему как электронное табло, по которому он читал обстановку. До сорока лет дожил Булгаков, до полковничьего звания дослужился, а как был, так и остался летчиком, и если бы вдруг основное пилотское отнять у него, то, верно, не стало бы и самого существа в этом человеке…

Когда он приземлился и вернулся в штаб, нашел на своем столе телеграмму командующего, которая явилась для него большой неожиданностью. Булгаков не знал, радоваться ему или нет, но телеграмма удивила его примерно так, как если бы среди северной ночи вдруг наступил однажды утром рассвет по московскому времени.

Телеграмма командующего предписывала ему, полковнику Булгакову:

Прибыть к 20 ноября в высшее авиаучилище ПВО страны.

Возглавить государственную экзаменационную комиссию по летной подготовке выпускников училища.

Основание: приказ главкома ПВО страны.

"Ну, дела"… — вздохнул Булгаков, прочитав телеграмму дважды. И усмехнулся устало. Вслед за чувством изумления он уже ощутил на своей груди теплые объятия воспоминаний молодости.

С этой необычной для строевого командира миссией ему предстояло лететь в училище, которое он сам окончил… Когда? В мае сорок четвертого. Тогда там, в Средней Азии, была авиационная школа пилотов ускоренного типа, выпускавшая младших лейтенантов, этаких переодетых в солдатское обмундирование мальчишек; нынче там — высшее авиационное училище, готовящее летчиков-инженеров. Перемены, конечно, разительные и во всем — в людях, в самолетах, в условиях жизни и учебы. Пусть так. Ко пустыня, начинавшаяся сразу же за границей аэродрома, осталась? Журчащая вода в арыках не испарилась? Романтика первого полета не пропала? На все это Булгаков не против еще разок взглянуть.

А самое главное то, что уже сейчас не дает ему покоя: в училище ведь работает преподавателем Вадим Федорович Зосимов — однокашник, фронтовой напарник, однополчанин и друг. "Здравствуйте, подполковник Зосимов, преподаватель сверхзвуковой аэродинамики! Вы еще не профессор? Ну, тогда дайте-ка помять ваши кости и мускулы…"

"Надо черкнуть Вадиму письмишко: так, мол, и так, скоро буду", — думал Булгаков. Сегодня он против обыкновения не подхватился по звонку будильника. Утопил кнопку заранее, чтобы не дрынчал железный изверг, и продолжал вылеживаться. "Надо написать. А еще лучше — телеграмму".

Раздался звонок. Булгаков недоуменно уставился на будильник. Затем, вдруг поняв, схватил телефонную трубку. Дежурный штаба доложил ему, что звонила Москва, какой-то Засимов, что ли…

— Зосимов, а не Засимов! — внушительно поправил его Булгаков. — Ну и что он сказал?

— Сказал, будет звонить ровно через час, в восемь ноль-ноль.

Булгаков вскочил и стал быстро одеваться. Елена подняла на него вопросительный взгляд, на что он ответил ласковым шлепком ладони по ее плечу, обтянутому сорочкой. А сам торопился, как на пожар: машину — немедленно! Завтрак — потом!

В половине восьмого Булгаков сидел в кабинете, выжидающе смотрел на телефонный аппарат и курил нещадно. Связистов предупредили, что будет говорить хозяин и чтобы слышимость, значит, как надо!

Звонок раздался ровно в восемь.

— Булгаков? — спросил далекий знакомый голос.

— Я! Здорово, Вадим! Рад тебя слышать! — закричал в трубку Булгаков.

— Мне известно, что ты, Валентин Алексеевич, прибываешь к нам в образе председателя комиссии. Приказ главкома в училище получен.

— Точно. А ты не доволен, Вадим Федорович?

— Очень даже доволен, страшно рад, но нам не придется с тобой встретиться, почему и звоню.

— Уезжаешь куда, что ли? Перевод?

— Да нет, не перевод. Сижу на месте и мхом обрастаю.

— А что ж тогда?..

— Тут вот какое дело, Валентин Алексеевич. Пересветова моя опять болеет. Возил ее вот в Москву к профессору. А сейчас летим в Цхалтубо, у нас парная путевка с пятнадцатого ноября. Еду только ради Пересветовой. Если бы не ее болезнь, отменил бы я сейчас и отпуск и курорт, но сам понимаешь: как ее оставить в такую минуту?

— Все ясно, Вадим Федорович. Поезжай без промедления. Кланяйся там от меня Варваре Александровне. Желаю скорой поправочки.

— Спасибо. Так у меня одно предложение, Валентин Алексеевич.

— Какое?

— Понимаешь, квартира моя теперь пустует. Младшую дочь отправили к бабушке, старшая в институте учится, в Минске, как тебе, наверное, известно.

— Знаем, знаем. Как же…

— Так вот, Валентин Алексеевич, квартира наша, когда будешь в командировке, в твоем полном распоряжении. Хозяйничай. Ключ возьмешь у соседки.

— Стоит ли? Я и в гостинице…

— Гостиница в городке училища неважнецкая. Приглашаем к нам, и только к нам! Значит, ключ у соседки. Пиши адрес…

Булгаков записал адрес и как зовут соседку. Оставалось поблагодарить друга и пожелать ему всяческих благ, но тут Булгаков вспомнил то, о чем рассчитывал поговорить с Зосимовым с глазу на глаз в училище.

— Слушай, Вадим Федорович, назови-ка мне пяток выпускников, которые ко мне пойдут…

— Получше хочешь выбрать?

— Конечно же, не худших.

— Да все вроде хорошие, Валентин Алексеевич.

— Назови, не жмись!

— Сейчас не припомню, Валентин Алексеевич. Народ хороший…

— Ну ладно! С тобой, как видно, не договоришься.

К концу их разговор стал стынуть, будто северным ветром на него подуло, — Булгаков уж был не рад, что попросил назвать лучших выпускников. Положив трубку, он ругнулся с досады и даже хотел было швырнуть в корзину бумажку с адресом Зосимова. Но расправил ее, скомканную, и положил в карман.

Да, черт возьми, не стоило говорить на эту тему. Это же Зосимов! Уж его-то натура хорошо известная вон с каких пор, еще стрижеными курсантами, бывало, сшибались как петухи…

К 20 ноября, как и было предписано, председатель экзаменационной комиссии полковник Булгаков прилетел в училище.

Экая здесь была теплынь в конце ноября: припекало солнце, стоявшее в полдень высоко-высоко средь ясного неба, зеленела молодая трава, воспрянувшая после летней засухи, офицеры ходили по территории городка в шелковых рубашках с погончиками. А ведь не дальше как сегодня, всего несколько часов назад, Булгакова провожала полярная ночь, подняв на небосклоне радугу прощальных огней, и взлетевший ТУ-104 закладывал разворот над сизыми снегами.

С северо-запада на юг — почти через всю страну.

С рубежа сорока лет да в юность! Ведь это здесь, в этих краях, курсанты Валька Булгаков, Вадим Зосимов и им подобные начинали свою службу в авиации.

Булгаков, однако, не дал разыграться чувствам, не ушел в тенистую прохладу воспоминаний, считая, что это в данной ситуации ни к чему.

Осмотр знакомых мест отложил: сейчас делом надо заниматься.

Он собрал всех членов комиссии, провел короткое совещание. Обратил внимание на то, чтобы зачеты по технике пилотирования и боевому применению принимались как положено, без натяжек. А то, понимаешь, прибывают в часть молодые летчики-инженеры: ромбики на кителях, дипломы в карманах — учить же их надо заново. Таких лучше не выпускать! И строевым командирам покойнее будет, и государству больше пользы.

Члены комиссии, слушая своего председателя, сразу как-то подтянулись, переняли его тон строгости и дальновидности.

До конца дня были у Булгакова еще совещания накоротке, встречи с инструкторами-летчиками и преподавателями. Лишь после ужина в летной столовой он освободился от текущих дел. Подумал немного и все-таки направился ночевать не в гостиницу, а домой к Зосимовым.

Собедка вручила ему ключ, заявив с очаровательной улыбкой, что о Валентине Алексеевиче она много слышала…

Зосимовы занимали квартиру, каких теперь немало строят в военных городках: две комнаты и кухня, невысокие потолки, балкончик. Просто и хорошо. Булгаков сразу почувствовал себя как дома, потому что многое здесь напоминало его собственную квартиру.

Перед тем как завалиться спать, порыскал по книжным полкам довольно солидной библиотеки. Так попалась ему вложенная в объемистый том авиатехнических премудростей школьная тетрадь, видимо, со старыми конспектами, на которую он почему-то обратил внимание. Перелистал первые страницы, прочитал один-два абзаца… Черт побери! Ведь это дневниковые записи Зосимова! В чужие дневники, пожалуй, нехорошо заглядывать, надо положить тетрадку на место. Вот здесь она, кажется, была затиснута в книгу. Туда же ее, как в обойму!..

Булгаков лежал на широкой тахте, на которой хозяевами предусмотрительно были оставлены одеяло, стопка свежего постельного белья. Листал книгу, да только чтение ему яа ум не шло. В памяти так и отпечатались строки, выхваченные из дневника:

"…Обыкновенная девочка, с которой в школе можно было сидеть за одной партой, теперь кажется существом, встречающимся на земле чрезвычайно редко. Женщина-военврач была постарше нас всех, в подруги она нам не годилась, разве что в учительницы. Но за месяц пребывания в армии курсанты уже усвоили манеру — в каждой молодой встречной женщине независимо от ее внешности видеть предмет своих вожделений. Эта же была красива…"

Запись была датирована, кажется, ноябрем сорок первого года. Булгакову сразу вспомнился день, когда в парке падал желтый лист и когда все они, курсанты, норовили пройти поближе от стоявшей там женщины в командирской шинели и козырнуть, приветствуя ее.

А другая запись, которую Булгаков тоже успел схватить взглядом относилась к более позднему времени. Кажется, сорок второй, лето… Это когда они в карауле на аэродроме собирались тайно подлетнуть и чуть было в трибунал не угодили:

"Младший лейтенант повернулся к столу и стал что-то писать в постовой ведомости. Ясно, что он там пишет приговор курсантам шестнадцатой группы.

Прощай теперь авиация, прощайте, мечты, впереди бесконечные годы тюрьмы, какого-то существования, совсем не похожего на жизнь, и лучше умереть, если так…"

Зосимов, значит, писал дневник. Еще вон когда — в сорок первом, в авиашколе. И ни разу не обмолвился про это ему, Булгакову, от которого у него тогда не было секретов. Ну, тип!..

А что, если почитать? Что он там дальше нацарапал? Непонятная сила тянула Булгакова к дневнику, и он, заверив себя, что никакого преступления тут не будет, выхватил с полки толстую тетрадь.

С усмешкой молвил про себя Булгаков, укладываясь поудобнее на правый бок:

— Зосим в писатели подался! Видали вы такого писаку? То-то он порой начинал чудить на полетах…

Некоторые места Булгаков пропускал — с первых строк они казались ему неинтересными. Он все еще с недоверием, с иронией относился к запискам Зосимова, такого же курсанта, как все, а впоследствии такого же летчика, как все. Больше того, в глазах Булгакова блуждала эдакая снисходительная улыбочка, выражавшая чувство превосходства и даже легкого презрения к тому, кто пытался философствовать по поводу обыкновенных событий жизни. Взгляд его скользнул по кителю, висевшему на спинке стула, и задержался на орденских планках, на погоне с тремя звездами первой величины". Иногда приятно вспомнить свое полковничье звание и свою высокую должность, представить живую картинку, когда там, в штабе, все так кружится вокруг тебя. А чего достиг в жизни Зосимов со своей философией? Ну да бог с ним, посмотрим все же, что он там дальше излагает.

Без особой охоты пробегал Булгаков первые записи дневника, помеченные разными датами.

Читал, однако, страницу за страницей. Постепенно та усмешка стиралась с его лица, его собственные размышления отходили на задний план, рассеивались под влиянием логики автора записок. И вот настал момент, когда Зосимов полностью завладел вниманием Булгакова. Теперь воспринимались в первую очередь не события, зафиксированные в такие-то дни, а смысл человеческих отношений, который, оказывается, был необыкновенно сложным в однородной среде курсантов авиашколы ускоренного типа. Та или иная страничка заставляла Булгакова мысленно взглянуть на бывших однокашников по-новому, хотя ему казалось, что он и тогда, в молодости, почти так же на них смотрел, только особо не задумывался.

Курить Булгаков выходил в кухню, где было настежь распахнуто окно. Тетрадку в дерматиновом переплете брал с собой. Сидел и читал безотрывно, забывая порой о сигарете, и она сгорала в пепельнице дотла. Булгаков зажигал новую.

Больше он не пропускал ни одной страницы. Читал медленно, вдумываясь и анализируя. К полуночи одолел лишь две трети написанного. Спать бы надо — завтра ранехонько на полеты. Но сна не было и в помине, и Булгаков продолжал свое удивительное путешествие в знакомое прошлое, открытое для него Зосимовым как бы с другой стороны.

II

ИЗ ДНЕВНИКА ВАДИМА ЗОСИМОВА

20 декабря 1941 года

Ночь была лунная. На снегу четко рисовались тени: штабель авиационных бомб, а около него — незыблемая фигура часового. Штык винтовки, взятой наперевес, придавал фигуре грозную решительность. Такой видел я свою тень на снегу.

Но я… плакал. Вперив во мглу ничего не видящие глаза, я, юноша в солдатской шинели, лил такие обильные, такие горячие слезы, каких никогда не знал в детстве. Я плакал, повторяя милое слово "мама", и мне не стыдно сейчас в этом признаться.

Вроде бы я не из робкого десятка. Школьником уже летал самостоятельно на У-2, в аэроклубе. Пусть это простенький, послушный самолет, но все равно — ведь не велосипед?

У меня была мечта стать военным летчиком. Я думал, что вернусь из училища с рубиновыми кубиками на голубых петлицах, к этому времени приедут другие ребята и девчонки из бывшего десятого "А", и все мы встретимся. Это должно было произойти в спортивном зале на втором этаже. Там стоит в углу старенькое, расстроенное пианино, гуляет сквозняк, потому что наши волейболисты ежедневно бьют по одному-другому стеклу, но нет лучшего зала, чем наш, ни в одном дворце. Когда в зале качнутся танцы, мы с Г. П. зайдем в наш бывший класс. Сядем за свою парту, на которой сквозь несколько слоев краски все равно видны эти же самые буквы Г. П.

Вот о чем я мечтал. И разве в этом было что-то необыкновенное?