Читаем Небо лошадей онлайн бесплатно

Я была в мясной лавке, когда услышала разговор о том, что кто-то поселился в городском парке, и тут же подумала, что этим кем-то мог быть только ты. Две женщины судачили о тебе, стоя в очереди, а я разглядывала куски мяса, разложенные на прилавке, и думала о том, в каком странном месте я снова нашла твой след. Хотя, по правде сказать, где еще я могла снова услышать о тебе, если не в этом мясном царстве, наполненном запахом крови, приглушенным цветочным освежителем?

Совсем тихо я прошептала слова, произнесенные когда-то: «Мы катались на мертвых лошадях», и мне сразу стало нехорошо. Чтобы справиться с головокружением, я прижала рукав к лицу и глубоко вдохнула запах дождя и мокрой одежды. Они продолжали говорить о тебе, называя тебя то нищим, то бродягой.

— Иногда он устраивает в парке что-то вроде маленького кукольного театра, — говорили они, — рассказывает истории детям или гуляющим, а они подают ему немного денег или съестное — так он и живет. После представления он собирает свои дощечки, заворачивает марионеток в тряпку и исчезает в глубине парка. Иногда его можно увидеть возле запряженных пони, которые в хорошую погоду катают детей, за несколько монет он приносит им воду, чистит их и подметает навоз. Никто не знает, где он ночует, может где-то за прудом, в лесных зарослях. Малыши обожают его истории, — продолжали женщины, — и не они одни — местные пожилые дамы и просто праздно гуляющие тоже приходят их послушать. И все-таки надо быть осторожными, ведь известны разные случаи: однажды он бросит свой театр, сам испарится, а какой-нибудь ребенок пропадет бесследно. У него, конечно, простодушный и добрый вид, но можно ли доверять его детской речи и ангельскому лицу?

К этому времени мясник закончил разделывать мясо, завернул кусочки в розовую бумагу, и дамы направились к кассе. Я выскочила из лавки и побежала под дождем прямо, не разбирая дороги. Бежала долго и остановилась, только совсем выбившись из сил. Прислонясь к стене дома, я взглянула на небо. Дождь струился по моим волосам, зубы стучали, хотя вечер был теплым. Я подумала об Адеме и Мелихе, которые ждали меня дома и, наверное, уже волновались, и, постояв так некоторое время, с сожалением повернула обратно. Если бы они не ждали меня, я, охваченная восторгом, наверное, долго бежала бы под проливным дождем, неустанно повторяя, что кто-то, может быть ты, живет в городском парке. И какие небылицы, какие истории рассказываешь ты на его аллеях? Наверное, я долгj мчалась бы по улицам, выкрикивая эти слова.

Когда я вернулась домой, они играли в «желтого гнома»[1] на кухонном столе. Я остановилась на пороге и увидела их удивленные лица — я ведь брала с собой зонт, но забыла его в мясной лавке, и капли дождя стекали по мне, я дрожала и стучала зубами.

— Ты заболеешь, — сказал Адем, — быстро иди и переоденься.

Потом он посмотрел на мои руки и удивленно добавил:

— Ты ничего не купила?

Я покачала головой, зубы стучали так сильно, что я едва смогла бы ответить. Сын принес из ванной полотенце и заставил меня наклониться, чтобы вытереть мне лицо и волосы. Но я тут же мягко оттолкнула его со словами:

— Все в порядке, Мелих.

Я прошла в гостиную и села на диван. Мелих прибежал вслед за мной, и, так как я не сняла ни туфель, ни плаща, с которого капало на диван, он стал смотреть на меня с беспокойством, словно боялся, что, стоит ему отвернуться, я снова уйду и, возможно, никогда не вернусь. Не знаю, почему такая мысль пришла ему в голову. Я закрыла глаза и стиснула виски руками.

— Мама, у тебя болит голова? — прошептал он. — Хочешь, я принесу твои таблетки?

Я подняла голову и постаралась улыбнуться.

— Нет, — сказала я, — все в порядке, иди доиграй с папой партию.

Постояв некоторое время в нерешительности, он послушался. Я услышала, как на кухне они что-то говорили шепотом. Я снова закрыла глаза. Было слышно, как дождь стучал по стеклу. Я спрятала лицо в ладонях и подумала о парке, в котором скрывался ты. Теперь я слышала только звук своего вздоха, ощущала только тепло своего дыхания. И мысленно была уже в лесу, где ты прятался, в твоем тайном мире листвы, мире дня и ночи.

Так я просидела долго. Наконец встала. Меня знобило, но я так и не сняла плаща. Мне хватило одного взгляда, чтобы удостовериться, что дверь на кухню закрыта. Я поискала телефонную книгу в ящике комода, нашла нужное имя и, не задумываясь, набрала номер. После нескольких гудков мне ответил незнакомый дрожащий голос пожилой женщины. Он должен был показаться мне знакомым, но я так редко слышала его, что едва узнала.

— Это я.

Она не отвечала. Я услышала только ее быстрый и неожиданно близкий вздох, как если бы она прижала трубку к самому рту. Быть может, она смутно догадывалась о причине моего звонка и страшилась того, что я собираюсь ей сказать. На одном дыхании я выпалила:

— Он вернулся.

Она не спросила, кто звонит, не спросила, кто вернулся. Повисло бесконечное молчание, прерванное только ее внезапным рыданием.

— Моя девочка… — прошептала она.

Что-то в ее голосе напугало меня, и я отняла трубку от уха, но прежде, чем положить ее, снова услышала этот голос, голос пожилой женщины, голос моей матери, умолявшей меня:

— Где ты? Скажи, где ты? Ты уверена, что не хочешь меня видеть?

Положив трубку, я еще долго неподвижно сидела перед телефоном. Зачем я позвонила ей? Что надеялась услышать? Может быть, радость, изумление или недоверие были бы лучше, чем то отчаяние, которое так внезапно охватило ее. Я начала тереть еще мокрым пальцем имя, записанное в книжке, словно хотела стереть его совсем. И действительно, чернила размазались, цифры вскоре стали невидны, на бумаге осталась просто светлая полоса. Мне хотелось стереть этот след и из моей памяти. Хотелось навсегда оторваться от нее, за то, что она всегда старалась отдалить меня от тебя. Я разорвала листок, скомкала его, швырнула на пол, понимая, конечно, что ничем, никакими стараниями, никакими молитвами не смогу вычеркнуть из памяти то имя, которое носила прежде.

Уже много раз мне казалось, что я нашла тебя. С тех пор как я узнала, что ты исчез из дома и скитаешься где-то по миру, без денег и крыши над головой, мне достаточно было увидеть грязного и небритого человека, чтобы мое сердце стало выскакивать из груди. Адем, которому я никогда не рассказывала о тебе, каждый раз удивленно сжимал мою руку и спрашивал:

— Что с тобой? У тебя такой вид, будто ты увидела привидение.

Что со мной было? Все эти годы меня не покидало ощущение, что я провинилась в чем-то и спасаюсь бегством. Я не переставала надеяться и одновременно боялась неожиданно встретиться с тобой взглядом. Заметив бродягу, я начинала так пристально смотреть на него, что опасалась, вдруг он подойдет, схватит или ударит меня или украдет моего сына, как говорили женщины в мясной лавке. Мне хотелось, чтобы это был ты, и я страшилась того, что это можешь быть ты. Я разглядывала бродяг, а потом давала им деньги, как бы извиняясь за свой растерянный взгляд, за то, что, дрожа, вынимала из сумки большие очки и, не надевая их, прикладывала к глазам, как бинокль. Но тщетно, эти люди были темноволосы, их глаза были черными, карими, их кожа была покрыта грязными пятнами. Тогда откуда во мне возникало это желание подойти к ним, вытереть их лица своей ладонью, шепча им какие-то просьбы? Мне хотелось провести рукой по их лицам, чтобы как по волшебству их черты стали твоими. Мне хотелось вместо них увидеть твои светлые волосы, твои голубые глаза. Я боялась тебя, боялась обжечься снова, но все-таки как я могла так долго жить без тебя?

По эту сторону зеркала ничто не тревожило спокойную гладь моей жизни. Внешне я снова стала такой, какой была до тебя, но словно спящей наяву, с глазами, зашитыми какой-то невидимой нитью. Жила жизнью, лишенной прошлого, будто погрузилась в сон без сновидений, умерла какой-то странной смертью. Я бродила по залитой солнцем улице, с сумками, полными покупок, садилась за стол вместе с Адемом и Мелихом, а параллельно шла другая жизнь, которая иногда разбивала это зеркало и окунала меня в ужас или восторг, в эмоции, чуждые моей привычной жизни.

Я верила, что найду тебя в чужих городах. Надеялась увидеть на далеких улицах, на деревенских или лесных тропинках, там, где не было никаких причин тебя искать. Иногда тайком выходила из отеля, когда все спали, чтобы вернуться в сквер или на пустырь, обследовать скамейку, где, как мне казалось, могла обнаружить тебя. Я блуждала, подворачивая ноги на битом стекле или разошедшихся камнях мостовой, но не находила тебя. Иногда я описывала тебя бездомному, спящему на картонке под старыми тряпками, стараясь вспомнить твое лицо, — ведь столько лет прошло с тех пор, когда я видела тебя в последний раз. Сначала я платила ему, чтобы он поговорил со мной, но, как только он начинал уверять, что видел тебя, мне хватало одного вопроса, чтобы уличить его во лжи. Случалось, полицейские доставляли меня в отель, и я умоляла их не будить моего мужа, они, конечно же, принимали меня за страдающую бессонницей или хуже того — за неверную жену.

Я боялась тебя так долго, что не знаю точно, когда начала ждать. Знаешь, сколько раз я думала, что это ты звонишь в дверь? Поначалу, задержав дыхание, я замирала в прихожей, выключала свет и радио, если слышала шаги раньше, чем раздавался звонок. Из опасения увидеть твое лицо я не решалась встать на цыпочки, чтобы посмотреть в глазок. Потом однажды не знаю, что изменилось, но я резко открыла дверь и почувствовала, что мое сердце оборвалось: на пороге стоял коммивояжер. Едва он произнес несколько слов, я захлопнула дверь, даже не извинившись. С тех пор, услышав звонок, я бросала все, что делала, и бежала к двери, роняя стаканы, которые держала, и они разбивались о кухонный пол, а однажды я уронила стопку тарелок, чтобы не упустить момент и налегке броситься к двери, но это снова был не ты.

Адем чувствовал, что со мной что-то творится. Нужно было бы быть слепым, чтобы ничего не замечать. Иногда он прикасался к моему лицу ладонями и шептал:

— Ты несчастлива, ну почему ты несчастлива?

Отводя глаза, я говорила:

— Ты ошибаешься, я счастлива, у меня есть ты, есть Мелих.

И это не было неправдой, но как можно было объяснить ему, что я сама загнала себя в угол и меня снедает тоска? Однажды он подарил мне кольцо, маленький фиолетовый камень, вставленный в тонкий золотой ободок. Не подумав, я сняла его и положила на край стола, тогда он сильно схватил меня за руку и, потрогав мой безымянный палец без кольца, заявил:

— Ты любишь другого мужчину.

Я знала, в чем он подозревает меня, и на этот раз могла посмотреть ему в глаза и поклясться, что он не прав, но как я могла объяснить ему, что на все мои пальцы уже надеты кольца, сплетенные из коры и травы?

Казалось, один Мелих все знает. Иногда, думая, что он играет у себя в комнате, я замечала его в дверном проеме, он стоял и смотрел на меня тихо, как мышка, но, едва я успевала открыть рот, исчезал. Когда он был младенцем, я не могла удержаться, чтобы не рассказать ему все. Часы напролет шептала, прижав губы к его уху, смачивая слезами пушок на его голове. Я хотела все рассказать ему до того, как его память сформируется и окрепнет настолько, что мои слова смогут запечатлеться в ней. Его память представлялась мне маленьким сосудом с зеленой или золотистой жидкостью, в которую я бросала крошечные камушки, которые тотчас исчезали и невидимым осадком ложились на дно; я испытывала огромное счастье и огромную грусть при мысли о том, что рассказываю эту историю в последний раз. Но, быть может, я ошибалась? И нет такого возраста, в котором самые мрачные истории не отпечатываются в памяти, и в душе моего сына, сама того не зная, я взрастила сад из терновника и колючек?

Этим вечером мы, как обычно, поужинали рано, чтобы Адем успел к восьми в свой маленький отель, где он работал ночным портье. После его ухода я поставила ужин на поднос — я всегда готовила на четверых — и налила в термос кофе. Потом, подумав, нашла ножницы в ванной и положила их в карман халата. С подносом в руках я направилась в комнату Мелиха. Войдя, увидела, что он торопливо спрятал что-то под кровать, но, когда мальчик посмотрел на меня, его глаза были чисты и невинны, и я только сказала ему:

— Открой мне, пожалуйста, дверь. Я отнесу Кармину ужин. Не хочешь пойти со мной?

— Нет, мама, я играю.

Но он послушно встал, чтобы открыть и закрыть за мной дверь, успев по пути стащить с подноса кусочек шоколадного пирога.

Осторожно держа поднос, я спустилась по лестнице. Двумя этажами ниже постучала в дверь, и услышала знакомые еле слышные неторопливые шаги Кармина.

— Это я, вот ваш ужин, — произнесла я, прежде чем он открыл дверь.

Я всегда называла себя, хотя знала, что это необязательно, Кармин различал на слух шаги каждого из жильцов дома. Иногда Мелих пытался обмануть его, надев ботинки Адема и стуча каблуками, или расхаживал босиком на цыпочках, но ему никогда не удавалось долго продержать его в заблуждении. Я ругала Мелиха, ведь Кармин платит мне не за то, чтобы мой сын издевался над ним, говорила я. Но мне казалось, что в глубине души Кармина это забавляет, что он втайне гордится таким слухом, с помощью которого различает скрип каждой двери на улице или голоса прохожих, которые каждый день проходят в двадцати метрах от дома.

Кармин открыл мне дверь, и меня радостно встретил Жозеф, встав на задние лапы и пытаясь ткнуться мордой в мою ладонь. Кармин смутился, торопливо застегивая рубашку, которую только что накинул поверх майки. Коснувшись его плеча вместо приветствия, я прошла через узкий коридор на кухню. В коридоре и маленькой гостиной к стенам были прислонены картины, а в воздухе стоял запах лака и скипидара. Я поставила поднос и, накрывая на стол, спросила:

— Вы работали?

И услышала, как он подошел ко мне, пальцами придерживаясь стены.

— Совсем немного, — ответил он с улыбкой, — но я снова нуждаюсь в ваших глазах. Конечно же, когда у вас будет время.

— Может быть, завтра. Я испекла шоколадный пирог для Мелиха и оставила кусочек для вас.

— Как мило.