Читаем Небо бескрылых (СИ) онлайн бесплатно

— 1-

"Либерасьон" уже вошел в Грандстрим, когда лейтенант Веи обнаружил на борту незарегистрированного штатского. Штатский сидел между мешками с мукой и крепко прижимал к груди надкусанный ломоть твердого кирейского сыра. Глаза штатского сверкали из-под лохматой челки, замурзанные щеки двигались — он спешно дожевывал сыр.

— Оголодал? — с обманчивой лаской в голосе спросил лейтенант Веи.

Штатский судорожно сглотнул и подобрался.

— Вставай, негодник. Попался — теперь не взыщи. Придется сдаваться.

Штатский шмыгнул носом и встал.

— Ну и ладно, — сказал он независимым тоном. — Подумаешь.

Веи вывел арестованного из кладовой и подозвал кока.

— Сержант Анео, в вашем хозяйстве непорядок. Я поймал в кладовой крысу. Проследите за ней, пока я доложу на мостик.

— Я не крыса, — вскинулся арестованный.

— А кто же ты, если шаришься по кладовым? — неприятно улыбнулся Веи, подходя к переговорному устройству. — Докладывает лейтенант Веи. На камбузе обнаружен посторонний. Сао, это ты? Передай адмиралу — это его младший сын.

— 2-

Я не видел снегов моей родины с детства. Я забыл, как завывает метель в печной трубе, как трескаются на морозе губы, как окутаны паром морды оленей, тянущих сани селянина по обледенелой до железного звона дороге. Но иногда во сне я вновь возвращаюсь туда; мне десять лет, я заблудился во дворе собственного дома по пути от крыльца к гаражу. Ледяной ветер сбивает с ног, колючий снег залепляет глаза и режет щеки, и я все кружу и кружу в серой обжигающей мути, и понимаю, что вновь свернул не туда, и в пятый раз прохожу мимо колодца… в десятый… в двадцатый… Этот сон никогда не кончается, я кружу, задыхаясь, по двору, пока не нахожу в себе сил проснуться и вспомнить, что на третьем круге меня перехватил Юстин.

Ни Георгий, ни Юстин, ни папа не снятся мне никогда.

— 3-

В доме только и говорили, что о скором походе через Грандстрим на новейших кораблях, которые строились в великой тайне на гильдейской верфи в Аррау. Говорили, конечно, тоже в великой тайне, и если замечали поблизости младшего, сразу замолкали. Да разве можно скрыть хоть что-нибудь от двенадцатилетнего шустрого пацана с большими внимательными ушами и острыми глазами? Разве он пропустит такое событие, как визит тощего белобрысого гильдейца с оловянным взглядом и клеймом на лбу? В тот раз не удалось подслушать, о чем отец говорил с гостем, потому что у дверей кабинета встали навытяжку еще два гильдейца, молодые, с каменным выражением на лицах, а у окна ошивался командор Акаи. Но для человека, мало-мальски умеющего мыслить логически, главное было ясно.

На верфях в Аррау строят корабли. Отец — адмирал. Гильдеец чего-то хочет от отца.

Значит, скоро новый флот поднимется в небо, это нужно Гильдии, а поведет корабли отец. И поход, скорее всего, будет через Грандстрим — и может быть, даже в таинственный Анатоль, где, по слухам, растут абрикосы. Алекс однажды пробовал абрикос — гильдейский гвардеец угостил. Волшебный, незабываемый вкус! И аромат… Алекс посадил косточку под окном, но она не проросла. Когда Георгий узнал, он долго смеялся: "Наше лето, когда ночами замерзает вода, не годится для абрикосов, глупышка Алекс. Вот в Анатоле…" Старший брат тоже никогда не бывал по ту сторону Грандстрима, но у него были знакомые гильдейцы, а уж те, конечно, знали.

Словом, когда стало ясно, что отец и старшие братья уходят в Грандстрим, Алекс просто не мог остаться дома. Сидеть в четырех стенах, потому что на дворе минус пятьдесят, зубрить математику с историей — и пропустить такое событие! Не так-то просто было пробраться в отцовский автомобиль, да не замерзнуть в багажнике, да вылезти наружу на Аррауской базе, чтобы никто не заметил, да просочиться на борт — под самым носом у часового и, что еще труднее, — у гильдейского гвардейца с ледяным взглядом, который, кажется, и затылком видит, а уж слышит своими острыми ушами… И все это Алексу удалось, и вот теперь так глупо попасться!

Но вышло все-таки не очень плохо, потому что сержант Анео только поглядел на голодную мордаху пацана — и сразу налил ему большую миску густого флотского супа.

А флагман в Грандстриме отец разворачивать не будет. Даже из-за непутевого младшего сына.

Конечно, на досуге адмирал Филипп Роу будет страшен в гневе. Но сейчас ему просто некогда.

Вот и славно!

— 4-

Небо огромное, куда больше, чем видит глаз.

Небо принимает тебя, и ты падаешь, падаешь в него — и падение бесконечно. И только потом понимаешь, что так и не оторвался от земли.

Это небо бескрылых. Оно прекрасно, таинственно, оно завораживает и пугает.

Но небо крылатых — это яд, растворенный в крови. Иногда мне кажется, что если полоснуть ножом по руке, из раны потечет небо, синее, густое, с хлопьями облаков. Я знаю — это не так. Я разбился однажды о небо, и кровь моя была так же красна, как на земле.

Крылатые либо живут в небе, либо умирают там.

Я знаю — я с детства крылат.

— 5-

Юрис и Клеа гонятся друг за другом в воздушном потоке. "Не поймаешь, не поймаешь", — распевает Юрис, ловко ускользая от звездочки своей верной подружки. "Госпожа Юрис, осторожнее!" — отвечает Клеа, повторяя лихой вираж. Не дай боги, случится что-нибудь. Юрис шустра, неугомонна и любопытна. Детство бродит в ней, толкая от авантюры к авантюре. Вот пожалуйста: ныряет в облака, скрывается из виду, а на позывные не отвечает.

Все ей игрушки, даже Грандстрим.

"Госпожа Юрис, пора возвращаться!"

А она выныривает из облачной стены, и голос ее необычайно серьезен: "Клеа, скорее домой! Там идут корабли!"

Юрис бежит по гулкому коридору, волосы ее расплелись и развеваются за спиной. Клеа едва поспевает за ней.

— Ареландис, отец у себя?

— Да, но, госпожа Юрис, он занят… Постойте, госпожа! — даже не притормозила, врывается в зал совещаний, кричит:

— Отец, через Грандстрим идет чужой военный флот, у них пушки, я видела!

Отец бледен, смотрит странно. Вокруг него его советники — с бластерами в руках, дула направлены на отца. Несколько стволов поворачиваются в сторону Юрис и Клеа.

— Хорошо, что вы здесь, принцесса, — скалит зубы Сандис Эраклеа. — Не придется искать вас по всему дворцу. Господин Бассианус, будьте добры, не отвлекайтесь от нашего дельца. Руки за спину! Марш! — и, обращаясь к другим советникам: — Это прибыли наши союзники из Дизита. Кузен Эдонис, как всегда, точен.

Распахиваются двери, врываются отцовские гвардейцы. Клеа реагирует мгновенно: швыряет Юрис на пол, падает сама, прикрывая ее своим телом, и шепчет:

— Госпожа, через Цветочный кабинет и лестницу для слуг — в ангар!

Девчонки на четвереньках пробираются к боковой двери. Над головами шипят разряды. Прямо перед Юрис падает залитый кровью Ареландис. Глаза его пусты, рука скребет пол, оставляя кровавые полосы.

— Скорее, госпожа, — шепчет Клеа, и Юрис, очнувшись, огибает тело улыбчивого офицера, который всегда был с ней ласков… не думать, бежать, бежать… Они проскальзывают в Цветочный кабинет; по его двери ударяет заряд, но они уже перебежали кабинет по диагонали, Клеа отодвинула декоративную панель. Лестница. Задвинуть панель — и вниз, вниз.

— Наши звездочки еще стоят на взлетной полосе, — торопливо шепчет Клеа. — Сразу в них — и наружу.

— Да, конечно, — кивает Юрис.

Но звездочки больше не годятся для полета — девочки сразу это поняли, едва выбежали в ангар.

В ангаре шел бой.

Высокий мужчина заметил девчонок, кинулся к ним.

— Хорошо, что вы здесь. Скорее, скорее… — в лифт, вниз, вниз — к папиному "Урагану". По лестнице, вьющейся вокруг лифтовой шахты, бегут и стреляют люди в белых мундирах, и Юрис давно не понимает, кто здесь спасает ее и Клеа, а кто — хочет убить. Ясно только, что вот этот высокий мужчина, который вскочил в лифт вместе с ними и который падает, потому что загородил их собой, был их другом. Юрис не помнит, как его зовут.

Они бегут по трапу к крейсеру, пригибаясь под выстрелами, у самого входного люка падает Клеа. Юрис останавливается, поворачивается, наклоняется над пятнадцатилетней девочкой, с которой они всю жизнь были вместе — Клеа, моя подруга, моя сестра, мое второе я! — но из корабля выскакивает отцовский гвардеец и впихивает ее в дверь. Железный лязг, гудение двигателя, пушечный залп — и, втягивая на ходу трап, "Ураган" вываливается наружу через разбитые ворота нижнего ангара.

— Маэстро, госпожа Юрис на борту, с ней все в порядке! — кричит гвардеец в рацию.

Но с ней не все в порядке. Она сидит на коленях на железном полу грузового трюма, в порванном, обожженном выстрелами, заляпанном чужой кровью летном комбинезоне, и тихо воет на одной ноте, раскачиваясь вперед-назад. Клеа! Моя сестра, моя подруга, мое второе я!

"Ураган" содрогается под ударами пушек чужого флота, пробравшегося из Дизита через Грандстрим, судорожно отплевывается. Уходит.

Флагман дизитцев разворачивается, гонится за ним.

— Скорострельными по уходящему кораблю, адмирал, — спокойно говорит тощий белокурый гильдеец, сидящий в свободной ленивой позе рядом с Филиппом Роу.

— Да, господин Эраклеа, — отвечает Филипп Роу необыкновенно почтительно. — Правый борт, скорострельными по гильдейскому крейсеру — огонь!

Страшный грохот, "Либерасьон" вздрагивает, кренится, Алекс падает и летит куда-то… Удар.

Темнота.

…Разбитый "Либерасьон" дрейфует в Грандстриме.

— Маэстро, у нас недостаточно топлива, — сообщает главный инженер "Урагана" Дагобел. — Предлагаю снять все, что можно, с дизитского корабля.

— Я больше не маэстро, — отвечает бледный лысый человек в грязной белой мантии. — Двигатель в твоем ведении, тебе и решать. Только быстрее, пока нас не нашли.

Когда крейсер свергнутого маэстро отваливает от мертвого "Либерасьона", на борту запасные топливные баки с дизитского флагмана и двое дизитских подданных: судовой повар в страшных ожогах — его обварило кипятком, — и мальчик двенадцати лет с разбитой головой. Оба дышат, но надолго ли — неизвестно. Оба плохи.

Больше живых на "Либерасьоне" не обнаружено.

— 6-

Ромашки такие маленькие и наивные, с желтыми жесткими серединками и нежными, узкими белыми лепестками. Растут где угодно, в воде почти не нуждаются, не боятся равнодушных ног, а те идут, не зная о существовании ромашек, и топчут, топчут… Не со зла — просто ноги считают, что они главнее, чем ромашки.

Мы с тобой тоже как ромашки. Нас ничто не берет. Хоть наступи, хоть камень кинь, хоть колесом переедь — выпрямимся снова. И будем смотреть себе в небо и перемигиваться с облаками.

— 7-

Горячее солнце бьет через окно прямо в лицо.

Мальчик пытается отвернуться, но получается плохо: голова тяжелая, как каменная, а от попытки пошевелиться начинается болезненный ритмичный стук в висках.

— Свет, — говорит он и не узнает своего голоса: жалкий глухой сип.

— Очнулся, — произносит рядом незнакомый гулкий баритон, перекатывающийся в больной голове, как ядро в железной бочке. — Ну, значит, не помрешь. Здравствуй, парень!

Алекс с трудом поднимает веки. Над ним высокий бледно-зеленый потолок, за окном по ослепительно синему небу бегут белые пушистые облака.

— Парень, — снова окликает незнакомец. Ну что пристал? Не видишь, человеку плохо?

Алекс скашивает взгляд на голос. Здоровенный лохматый молодой мужик разбойничьего вида сидит на соседней койке. У него забинтовано полголовы, но ухмыляется он залихватски.

— Точно, ожил, — радуется забинтованный. — Я Уокер, а ты кто?

Уокер говорит внятно, но со странным акцентом — Алекс никогда раньше такого не слышал. Дома произносят иначе, и гильдейские…

И Алекс вспоминает внезапный грохот, вспышку… и полет через Грандстрим… и лейтенанта Веи…

— Я Алекс, — говорит он слабым голосом, но четко. — Александр Роу, младший сын адмирала Филиппа Роу. Мы шли через Грандстрим и стреляли в гильдейских. Это… Это что — Анатоль?

— Анатолее не бывает, — смеется Уокер.

— Абрикосы, — шепчет Алекс, теряя сознание.

Когда он очнулся снова, на тумбочке возле кровати одуряюще пахли два абрикоса.

— 8-

Двенадцать лет. Темные, почти черные волосы отросли, на глаза падает густая неровная челка, которую он время от времени стряхивает набок, смешно вздергивая голову. Начал вытягиваться, поэтому нескладен — ноги и руки слишком длинные, тощий. Шустрый — не ходит, а бегает, везде сует нос. Очень интересуется техникой и оружием. Машины его завораживают, но созерцать их благоговейно он может не долее 7 — 10 минут, дальше ему необходимо узнать, как это устроено внутри. Если вы хотите, чтобы мальчик вам не докучал, дайте ему пару гаечных ключей, отвертку и двигатель, какой не жалко. Пока не разберет до винтика, покой вам обеспечен. Позже можно сказать: "А теперь собери обратно", — и снова надолго воцарится благословенная тишина. Случается, что после таких манипуляций техника, которую вы уже собирались сдать на переплавку, начинает работать.

О машинах может говорить бесконечно, но во всех остальных случаях молчит. Никогда не рассказывает о своей семье. Бывает, забивается в темный угол, сидит там тихо, и лучше его в это время не трогать. Он выберется на свет сам, встряхнет челкой, шмыгнет носом и полезет копаться в каком-нибудь ржавом железе.

В естественном состоянии перемазан машинным маслом, под ногтями траурная кайма, пальцы в ссадинах, ноги в синяках, любимая одежда — какую не жаль.

— 9-

Юрис Бассианус сидит на траве, поджав ноги в серых полотняных брюках. Папино поместье. Надо же, у папы, оказывается, есть в Анатоле поместье. Или это ему только что император подарил? Папы нет дома — он в столице.

Дядя Анастас ей не понравился. Он как будто радовался падению клана Бассианусов. "Что, теперь ты частное лицо, Мариус! — гудел он в бороду. — И каково это — с небес да на нашу пыльную землю? Ты слишком высоко сидел, жизни не видел. Ну теперь увидишь…" Но он тоже не знал жизни — из своего заоблачного дворца. Юрис и то знает больше. Она знает, как мало в Анатоле воды, как выжжена трава за пределами отцовского сада. Она убегала в город и познакомилась с местными ребятами. Все в поместье с ума посходили: о боги, госпожа пропала! А она вернулась из Миесса вечером, полная новых странных впечатлений — о которых некому было рассказать, потому что Клеа осталась в Грандстриме. Маленькая окровавленная фигурка в белом летном комбинезоне, рассыпавшиеся светлые волосы… Клеа!

Госпожа Эррин Трелей, приставленная к Юрис местная учительница хороших манер, приходила в отчаяние от вечных серых или коричневых брюк с карманами и линялых маек, которые подопечная всегда умудрялась где-то находить. Платья с оборками пылились в гардеробной вместе с шелковыми лентами для волос. Дикая гильдейка, ничего не понимающая в приличиях. Убегает при первой же возможности в Миесс и носится там с самой простецкой ребятней. Как прикажешь с такой заниматься? Не то что не слушает — ее и дома-то нет! А потом является из столицы господин Бассианус — и откуда что берется! Глаза опущены, прическа волосок к волоску, даже платье приличное, приседает, как положено: "Да, папа, конечно, папа"…