Читаем Не сердись, человечек онлайн бесплатно

Кирилл Топалов (род. в 1943 г.) — автор повестей, рассказов, сценариев художественных и документальных фильмов. Популярность болгарского прозаика объясняется прежде всего тем, что он неизменно обращается к конфликтам, ситуациям, положениям, характерным для повседневной жизни, интересующим каждого человека — и не только в современной Болгарии.

В повести «Будь благословенна» (1982) писатель на несколько необычном материале стремится провести своеобразное художественное исследование проблемы женского равноправия. Для страны, в которой еще сравнительно недавно женщине однозначно отводилось место только матери семейства, домашней хозяйки, во всем послушной воле мужа, эта проблема действительно важная. В реальной жизни ее неразрешимость нередко оборачивается надломленностью человеческой судьбы, а подчас и трагедией. Автор во всей обнаженности ставит проблему возможности сочетания свободы чувства, поведения с выполнением священного долга женщины-матери. Изучив целый ряд сходных ситуаций, писатель попытался разобраться в их сложностях и глубинах.

Вторая повесть, вошедшая в книгу, — «Не сердись, человечек!» (1982) — является логическим продолжением и дополнением первой. Главные действующие лица здесь — дети тех женщин, которых судьба свела в одной палате специализированного роддома. Никто не усыновил их, как надеялись матери. Ребятишки воспитываются в детском доме. Так же правдиво, как и в повести «Будь благословенна», воссоздает автор светлые и темные стороны их жизни, неизбывную тоску по материнской ласке, их порой наивные, но упорные поиски родителей.

О детских домах мы читали много — и хорошего, и плохого. Наша пресса, особенно в последние годы, уделяет значительное внимание проблеме семьи, которая не состоялась. Появился даже термин «неполная семья», вытеснивший бытовавшее ранее полупрезрительное словосочетание «мать-одиночка». В художественной литературе у нас, однако, пока нет значительного произведения, в центре которого стояла бы эта проблема. Попытку раскрыть разные ее стороны, разные грани делает в своих повестях Кирилл Топалов.

— Шестой лунный месяц, — произносит докторша, и мне кажется, что слова ее доносятся откуда-то из глубины моря — так приглушенно они звучат. — Значит, календарный пятый уже пошел.

Не взгляну даже — ни на нее, ни на сестру, которая измеряет мой живот какой-то скобой. Не посмотрю и в их проклятую книгу, где я вписана под каким-то там номером. Уж заканчивали бы поскорее все это, нет больше сил.

— Остальные четыре месяца пролетят — не заметите как, — продолжает врач. — Условия у нас прекрасные. Рядом, в селе, есть кинотеатр, кафе, магазины…

Утешает. Держу пари, сейчас она смотрит на меня взглядом, полным  п о н и м а н и я. Только ваше понимание, уважаемая доктор, мне не нужно. Жора нужен мне. Но вы-то ведь не сможете его вернуть. Он и вам заявит, что ребенок не от него. Может сказать и еще что-нибудь похлеще. Но что бы он ни сказал, вы промолчите и проглотите… Да-да, проглотите, как я проглотила! И не почувствуете к нему ни неприязни, ни ненависти. Точно так же, как не почувствовала я, когда он сказал мне, что ребенок не его…

Тот вечер, как и все, что связано с Жорой, запомнился мне до мелочей. Я вспоминала его уже, наверное, раз сто. А зачем? Ведь ничего нельзя ни исправить, ни вернуть. Только расстраиваюсь напрасно. Однако, несмотря на желание забыть, упорно возвращаюсь мыслями к прошлому. Уж не от безумной ли надежды, что все образуется, происходит это? Знаю ведь, знаю: гиблое дело, безнадежное. Но все равно…

В тот вечер, когда мы собрались бригадой, ребята запели: «Купи, мама, мне ружье, чтоб убить Елену за измену». Жоре вздумалось поцеловать меня при всем честном народе, а я стала вырываться. Это, наверно, и была моя первая ошибка, потому что именно тогда все у нас пошло наперекосяк. Видно, поведение мое задело Жорино самолюбие. Да к тому же Васо, как всегда не вовремя, встрял со своим тупым юмором:

— Ну, это уже изменой попахивает! Ишь, даже поцеловать не дается…

Жора, обняв меня одной рукой, точно свою собственность, взял в другую рюмку и сказал:

— До сих пор еще ни одна мадам не позволяла себе выкидывать подобные фортели. Ведь Жорж может и наказать…

— Как это?! — выпалила я раздраженно, сбросив его руку со своего плеча, и это была вторая моя ошибка.

— А вот так! — пояснил Васо, обведя выразительным жестом полукруг перед своим животом.

Кина, которая сидела напротив, стала белая как полотно, и я поняла: у нее с Жорой что-то было до моего прихода на рудник, недаром об этом ходили упорные слухи… Сейчас я просто уверена, что и их роман закончился теми же словами: «Ребенок не от меня».

— Да, дарю! — произнес Жора и посмотрел на окружающих так, будто перед ним — подчиненные. — Могу и дарю! Каждому свое. Я же ничего не говорю, когда вы развешиваете по стенам фотографии разных фиф. Вешайте на здоровье. Я даже не имею ничего против, если они явятся к вам в ваши светлые сны. Но лично я предпочитаю мечте реальность.

— Только потом из-за этой «реальности» приходится твоим «фифам» бежать к врачу, — зло пробормотал Огнян, наигрывавший что-то на гитаре.

— Пусть рожают. Я же не гоню их в больницу! — ответил Жора с не меньшей злостью.

Он ненавидит Огняна, потому что мы ходили с ним на подготовительные курсы, и Жору это страшно бесило. Хотя лично я была на седьмом небе от счастья — Жора тоже стал ходить на курсы, из-за ревности, и все девчонки страшно мне завидовали: он такой красивый…

— Если бы все рожали, — продолжал острить Васо, — Жоржу не хватило бы на алименты зарплаты самого министра. Факт классового неравенства налицо: у кого ясли полны, а у кого шаром покати.

Все захохотали. Каждый в бригаде знал, что я нравлюсь Огняну.

— У кого какие ясли — это личное дело каждого, — ответил Огнян. — Но думаю, общее наше дело — всех, кто здесь присутствует, — спросить Жору, почему он за два года сменил три места работы.

Спросить никто не успел — в этот момент вошла тетя Гена, чтобы собрать со столов грязную посуду.

— Что вы пристали к парню? — крикнула она. — Эх вы, мужики! Да вы, оказывается, завистливее нас. Разве Жора виноват, что девки сами на него вешаются? Будь я помоложе, тоже бы влюбилась…

— И потоньше! — вставил Васо.

Все снова засмеялись. А я встала и ушла.

Пахнуло чесноком. Сестра перекинула сантиметр мне за спину и, навалившись своей огромной грудью на мое жалкое подобие бюста, пытается ухватить короткими руками концы сантиметра и измерить окружность моей груди. Хочу отвернуться, но она так прижала меня к себе… Фу, ужасная женщина! Как едят этот чеснок — ума не приложу. Отворачиваюсь демонстративно, пусть поймет, что мне противно дышать ее запахами… Да где там, сестра ничегошеньки не понимает.

Помню, тогда я ушла к себе в комнату. Кина прибежала следом. Мы сели с ней на кровать, наревелись, а когда в дверь постучали — я поняла, что это Жора стучит, больше некому, — Кина подала знак, чтобы я не отвечала.

— Что тебе надо? — крикнула она сердито.

— Смотайся куда-нибудь на часок. У меня есть дело к Лене, — ответил он как ни в чем не бывало.

— Уходи! — сказала Кина, и я поняла по ее голосу, что она пытается вытолкнуть его за дверь. — Ты пьяный. Она с тобой завтра поговорит…

— Хе-хе, а ты никак ревнуешь, а? — спросил он с издевкой.

Кина прошептала тихо, чтобы я не услышала:

— Может, и ревную… Но больше всего — ее жалко… Подонок, довел девчонку!

— В чем дело? Что произошло?

— А то, беременная она!

Последовала долгая пауза, потом послышался Жорин голос:

— Хм… Во-первых, это не от меня, и запомните: Жорж не клюет на подобные штучки…

Он не успел договорить. Кина влепила ему такую оплеуху, что у него, верно, глаза вылезли из орбит. Я уткнулась в подушку, пытаясь заглушить рыдания…

А сейчас, когда я вспоминаю все это, меня берет зло, что Кина влезла не в свое дело. Мне надо было бы самой поговорить с Жорой. От этой женской солидарности толку чуть. Действительно, кому какое дело? Поступай, как считаешь нужным, и нечего впутывать в свои дела посторонних… Жора не такой уж подонок, как это может показаться со стороны. Он и в школе всегда был хорошим учеником, и, если бы не та глупая история с молодой химичкой, которая сначала хороводилась с ним, а потом завалила на выпускных экзаменах, он давно уже учился бы в каком-нибудь институте. И если бы не эта его работа… Ведь Жора зарабатывал по пятьсот левов в месяц. Ну а когда имеешь хорошие деньги, разве возникает желание заканчивать институт, тем более среднюю школу? Хотя никому и в голову не может прийти, что у Жоры нет среднего образования. Он ведет себя так, будто у него в кармане два диплома. И все-таки комплексует страшно. У большинства шоферов среднее образование, и это не дает ему покоя. Но самое ужасное — это то, что Жора физически не переносит, если кто-нибудь превосходит его в чем-либо, это как раз и может ему навредить. Раньше я была уверена, что смогу помочь ему как-то, чтобы он не потерял себя, а теперь уже нет. Теперь уже меня саму надо спасать…

— После рождения ребенка, если пожелаете, можете взять его или оставить для усыновления, — слышу я голос докторши.

А может, я сама во всем виновата? Разозлилась, обиделась на слова, которые парень сболтнул, защищаясь от нападок, а на следующий же день сама повернула все так, что кончилось разрывом.

Я ехала на своем пикапе мимо товарного узла, и вдруг прямо передо мной остановился его «ЗИЛ».

— Жду вечером в «Синем пламени»! — крикнул Жора.

«Синим пламенем» мы называли его комнату.

— Жди себе на здоровье, — сказала я заносчиво.

— Что случилось?

— Ничего.

— Если что-то и в самом деле случилось, все можно устроить, — сказал он изменившимся голосом.

— Тебя это волнует?

— Не особенно. Ну так как, придешь?

— Убирайся с дороги!

— Жду тебя в восемь.

— Убирайся! — закричала я.

— Скажи сначала, придешь или нет, тогда отпущу! — зло, но с улыбкой выдавил Жора.

Он старался во что бы то ни стало держать марку: уже собрались любопытные и наблюдали, что будет дальше. Я, разозлившись, резко дала задний ход, чтобы объехать Жору, но он моментально среагировал. Попыталась проскочить с другой стороны, но тоже безуспешно. У него такая махина — куда там моему пикапу. Играет со мной — как кот с мышкой.

А я завелась уже не на шутку, просто не соображала, что делаю. Резко свернула вправо, дала задний ход и поперла прямо по краю котлована. Как проехала, не знаю: ведь одно неосторожное движение — и пикап полетел бы с шестидесятиметровой высоты прямо в открытый рудник. Все, наверное, решили, что я свихнулась. Но это было лишь обычное глупое упрямство, то самое, из-за которого мы, женщины, и страдаем больше всего…

— Что касается нас, — слышу я снова любезный голос докторши, — то мы гарантируем сохранность тайны. Свидания будут разрешены по обоюдной договоренности. Если же возьмете ребенка, то будете пользоваться всеми привилегиями, которые по закону предоставляются молодым матерям. На время, что проведете здесь, мы выдаем вам оплачиваемый больничный лист. Диагноз, разумеется, изменим…

Мне хочется закричать, что меня не интересует ни тайна, ни привилегии, ни больничный, что я хочу только одного: как можно скорее родить и уйти отсюда.

— Ваши родители знают, что вы здесь? — спрашивает сестра, измеряя мне давление.

Родители! Они никогда ничего не узнали бы, как и вообще не знали никогда ничего обо мне, если бы не Дида Цочова, которая видела меня у гинеколога. Уж теперь все село будет в курсе моих дел, лучше самой поехать и рассказать все как есть.

Кина довезла меня на своем самосвале до самой калитки нашего дома, помогла выгрузить вещи и уехала. Моих еще не было дома. Я внесла вещи в свою комнату и, только когда осталась одна, поняла весь ужас своего положения.

Врач заявил, что не возьмется делать трехмесячный аборт. А когда Кина сказала ему, что ей делали трехмесячный и что, как он видит, она жива-здорова, ответил, что, мол, видит, что она жива, а вот будет ли рожать теперь — это еще вопрос. Кина промолчала и лишь спросила, что же будет теперь со мной. А он ответил, что ничего страшного, государство позаботится о  т а к и х, как я, что мне дадут направление в специальный роддом, где меня никто не знает, и там я спокойно рожу ребенка, на радость какой-нибудь бездетной паре, и снова буду невеста первый сорт. Я поняла, что дальнейшие разговоры — пустая трата времени, и потащила Кину к двери.

— Интересное дело, — бросил нам доктор вдогонку, — дамы спят то с одним, то с другим, а потом, когда не удается схватить кого-нибудь за жабры, приходят — и, будьте любезны, помогите им избавиться от ребенка!

Именно в этот момент в кабинет входила Дида Цочова…

С улицы донесся какой-то шум, и через минуту в дверях появилась мать с двумя сумками в руках.

— Я сразу поняла, что ты приехала. Только ты оставляешь калитку открытой… С приездом!

— Сначала обругала, а потом — нате вам — с приездом! — начала я с места в карьер, поскольку известно, что лучшая защита — нападение.

— Тебя не то что ругать, драть надо! Два месяца ни слуху ни духу, — сердито сказала мать, внимательно оглядывая меня, и вдруг спросила изменившимся голосом: — Уж не заболела ли ты? Что-то вид неважный…

Момент был самый подходящий, чтобы признаться, и я начала:

— Ладно, так и быть, скажу, только не кричи и не падай в обморок.

— Что-что? С чего это я должна падать в обморок? — вздрогнула мать.

— С того. Беременная я.

— Беременная?! Без мужа?!

— Без мужа!

— Елена, это неправда!

— Правда, уже три месяца, — сказала я мягче.

— Боже, какой позор! — всплеснула она руками и опустилась на стул.

Я испугалась не на шутку, не знала, что делать: ведь у матери очень слабое сердце.

— Боже, — продолжала она, — за что нам такой позор? В чем мы грешны перед тобой, какое зло причинили?.. Все беды, все несчастья — все на нашу голову, все на нашу, — причитала мать. — Как жить теперь, как людям в глаза смотреть? Боже, боже…

— Хватит тебе причитать. Как по умершей!..

— Ох, лучше б ты умерла, может, легче было бы. Убила ты меня, уничтожила… А узнает отец — обеих прибьет.

Отец возвращался из лесничества в пятницу вечером. У меня еще было время, чтобы определиться, — вечер и целый завтрашний день.