Читаем Журнал Наш Современник 2009 #3 онлайн бесплатно
А. Ю. УБОГИЙ, Р. М. ХАРИС, М. А. ЧВАНОВ
а современник", 2009
Анатолий БАЙБОРОДИН Медвежья любовь. Рассказ…7
Альберт ЛИХАНОВ
Слётки. Роман (окончание)…25
Татьяна СОКОЛОВА Под Большой Медведицей
Рассказ…101
Александр МАЛИНОВСКИЙ Планета любви. Рассказ …109
Мария АВВАКУМОВА
Последней негой дорожить…3
Валентин СОЛОУХИН
Когда под окнами туманы…23
Любовь НИКОНОВА
Высшая сила… 95
Валерий ШАМШУРИН
Всё наследие твоё…98
Вадим ТЕРЁХИН
"И ничего не изменить…"…106
Алексей ШОРОХОВ
Всё больше света… 119
Николай БЕСЕДИН
В тех местах сокровенных
России… 122
Михаил ДЕЛЯГИН
Это не кризис. Это депрессия!… 187
Виктор ОРЁЛ
Америка. Такая, какая есть…192
Ирина ЕГОРОВА
Меж Шатоем и Борзоем… 211
Александр КАЗИНЦЕВ Возвращение масс…160
"Ты, жгучий отпрыск Аввакума…"…127
Владимир ОСИПОВ Так кто же из нас
"антисоветчик"?…136
Вячеслав БУЧАРСКИЙ Саратовские небеса…149
Светлана КЕДРИНА "Верните нам социализм"…216
Варвара ЖДАНОВА Пропавшая грамота…232
Наталья БЛУДИЛИНА О критике как
о "совестном служении"…239
Александр АРЦИБАШЕВ "Был ли я прав -
рассудит время"… 243
Геннадий ГУСЕВ
Нет срока давности!…251
Станислав ЗОТОВ Книга о русской женщине…254
Ты, как прежде, стреляешь глазами По оконцам, где, может быть, я Буду млечными вечерами Воздыхать о красе бытия,
Заглядясь на небесную паву, Буду тихо душой ворковать, — Эту летнюю светлую славу Равнодушно нельзя миновать.
Непременно глаза повлажнеют, Непременно дыханье замрёт. Эта летняя слава сильнее Всех минувших утрат и невзгод.
Да, у нас ничего не случилось. Не печалься, не надо, мил-друг. Уж моя вся любовь обратилась К этой тихой природе вокруг,
Ей последнее всё посвящаю, Но и ты моим чувством храним. Так прости… И тебе я прощаю, Незадачливый мой аноним.
Соловьиных звуков звездопад слушали дворовые собаки. Люди спали — головы в закат, — спали молчуны и забияки.
Милый друг, ты тоже где-то спал, с кем-то, где-то… В нашем настоящем каждый сир и счастья ждать устал. По кусочку счастья — только спящим.
Прислонюсь к Луне и с ней пройду по дворам и хижинам убогим; на горах, на тропах козлоногих губы льются, а персты прядут.
Ночь за ночью этот нежный труд — пряжа шелковистая касаний, с выплесками стонов и рыданий, — наслажденья пот бывает лют.
Сон людей… Прости его, Господь,
за жестокий бой и зверство в лицах
и за миг, когда восхочет плоть
чёрт-те с кем… с самим исчадьем слиться.
Всё бы ничто, и зачем эти слёзы, если бы не? были это берёзы.
Только берёзы одни вырубались, в новые замки они отправлялись.
Есть, появился особый народ: всё ему срубят, и всё он возьмёт.
Жарко сгорают берёзьи полешки — словно бегут молодые олешки.
Плакала Таня, как вас вырубали — словно бы свечи в лесах задували.
Вот он, берёзою полный состав, мчится, на части страну распластав.
Цветок ромашки белой, ты — мстительный упрёк, и потому за дело попал ты под сапог
несчастного солдата, когда, от злости бел, всё топал он куда-то, в солдатский беспредел.
Что мило мне? — Следить погоду, по дому в полусне кружить и, истощаясь год от году, по пустяковинкам тужить.
Они — всё то, что привлекало:
что в руки взять, что в сердце взять…
что светлым парусом мелькало
и исчезало — не сыскать.
Что видно мне — не видно "свету". А я о том и не тужу. Не ржу в экран, не чту газету, народ к восстанью не бужу.
Всё мило мне — следить природу, по дому жужелкой кружить и, костенея год от году, последней негой дорожить.
И пусть оставлена я мыслью
(а пустяковые не в счёт),
жизнь человечью — а не крысью -
ещё веду.
А мой народ?
В снегах лежит моя Россия. Злой ветер лижет пряди ей. Ночь… Нечисть вся заголосила Да всё ночнее и наглей;
Ей нравится над трупом виться, Верша какой-то свой обряд. Россия спит. России снится Орава русая робят.
И конопаты и бесштанны, Они, как звёзды, горячи. А их великие таланты Пока что зреют на печи.
Но будет срок — она увидит Их свадьбы, красоту невест И… как последний сын обидит — Сорвётся из родимых мест.
/Г/ГУ/
^
Над крутым таежным хребтом выстоялась холодная, бледная ночь; инистым ликом сиял сквозь черные кедровые вершины спелый месяц, и сонно помигивали голубоватые звезды. Посреди заболоченной голубичной пади раскорячился сухостойный листвень, скорбно взметнувший к небу голые сучья; от лиственя вдруг качнулась мрачная тень… Медведь!… Парашютисты-пожарники азартно притихли, затаили дыхание, а бывалый таежник Медведев прилег у заросшей брусничником, трухлявой сосны, приладил к валежине карабин и, вмяв ложе в линялую бороду, стал ловить медведя на мушку. Тень снова качнулась к лиственю, приникла… Зловеще сверкнул карабинный ствол… Вот сейчас… сейчас таежную темень и тишь порвет заполошный выстрел…
Тихая электричка плавно скользила из таежных полустанков, волочилась в хребтовые тягуны, вольно кружила в синем поднебесье, ныряла в тоннели, словно в студеные могильные склепы; электричка уносила Ивана с Павлом в байкальские кедрачи; и мужики, матерые таеги*, как им чудится, заядлые орешники-шишкобои, довременно и страстно подрагивая от фарто-
вых помыслов, поминая былое, сквозь отпахнутые окошки жадно вдыхали воображенный таежный дух, густо настоянный на забродивших запахах муравьиного спирта и древесной смолы, можжевельника и грибной прели, мужичьего пота и махры, — дух таежной надсады и услады.
— А помнишь, Паха, медведя… — ухмыляясь и по-кошачьи лукаво жмурясь, напомнил Иван, и Павел, хоть и слыл в деревенском малолетстве варнаком*, по коему бич рыдал денно и нощно, по-девичьи смущался, жарко краснел, и на рыхлых, по-армейски гладко выбритых щеках рдел отроческий румянец.
Одолев смущение, приятель посылал Ивана в гиблое болото, где Макар телят не пас, и мужики наперебой, то с опечаленным вздохом, то с покаяньем, а то и сквозь распирающий душу смех поминали былые дни и ночи, смеркшие было в предночном тумане и вдруг всплывшие из сумрака лет, осиянные и грустным и ласковым зоревым светом. Чудом вырвавшись из тупой, изнуряющий житейской колготни, приятели счастливо забыли в каменных пещерах уныло нажитые, добрые лета. Иван не видел Павла…Господи, страшно молвить… лет тридцать, от рассвета и до заката, и годы отлетели, словно листья в северной тайге: торопливо и ярко отзеленели, да тут же и задумчиво осоловели, набухли сыростью, выжелтели на солнопеке, пожухли, повеялись на инистую земь. И если бы армейская бродячая судьба не замет-нула Павла в Иркутск, где ему, отставному офицеру, уготовано доживать век, то встретились бы… разве что на небесах. Годы не красят: Иван — по юным летам туго сбитый, крепко сшитый, на шестом десятке высох, зарос сивым мохом по самые брови; Павел — в отрочестве и юности тонкий, звонкий, ныне осел, заматерел, плечи, некогда острые, крылистые, по-бабьи округлились, уныло обмякли, и "трудовая мозоль", распирая рубаху, угрозли-во нависала над брючным ремнем.
— А помнишь, Ваня… — Павел едва сдерживал смех, отчего задорно и лукаво зацвели его помолодевшие глаза, — помнишь, голую деваху в тайге увидал, в обморок упал.
— Так уж и упал, — Иван небрежно тряхнул плечами.
— Водой отливали, едва отвадились…
— Шей, вдова, широки рукава: было б куда класть небылые слова.
— А потом скулил, как щенок…
— Да-а ты, паря, наплетешь, на горбу не унесешь. Вспомни про себя да про медведя…
Цветные сновиденья — отроческие дни — потешно и утешно клубились в отрадно захмелевшей памяти, теснили душу синеватой закатной печалью; и приятели запамятовали, что Иван уже не Ваня — Иван Петрович Краснобаев, сочиняющий исторические романы, хлеба ради читающий в университете "Историю Древней Руси", что дружок его давно уже не Паша, — подполковник Семкин Павел Николаевич, что отроческие вихры, словно степные ковыли, убеленные инеем, поредели в житейских метелях, а при-щуристые глаза, уныло глядящие сквозь дни, пустым песком текущие сквозь пальцы, высматривали стылый край земного обиталища, за коим мирские утробные утехи и потехи отольются кровавыми слезьми.
Но приятели забыли о косматой и пустоглазой с косой на крыле, забыли свои жизненные позимки, зарились на пестрых, по-сорочьи стрекочущих девчат и, мастеровито потирая ладони, нарочито вздыхали: эх, где мои семнадцать лет, куда они девалися, я пошел на базар, они потерялися. Мимо гороху да мимо девки ходом не пройдешь, невольно ущипнешь либо подмигнешь: исподтишка выпив, весело захмелев и осмелев, мужички начали было заигрывать с двумя соседними девами, заманчиво полуодетыми, с боевой туземной раскраской губ и ресниц, синими наколками на голых плечах. Девы словно воды в рот набрали, но вдруг сидящая напротив Ивана ласково улыбнулась и, глядя прямо в глаза, залепетала:
— …Приедешь ко мне?
* Таеги — таежники.
* Варнак — здесь, в смысле, озорник.
