Читаем Наш человек в Гаване онлайн бесплатно

Когда сочиняешь сказку, действие которой происходит в неведомом будущем, казалось бы, не нужно никого уверять, что между ее персонажами и живыми людьми нет ничего общего. И все же я хотел бы заявить, что ни один из этих персонажей не списан с натуры, что сегодня на Кубе нет такого полицейского офицера, как капитан Сегура, и уж, конечно, нет такого британского посла, как тот, которого я изобразил. Полагаю также, что не существует и начальника Секретной службы, похожего на вымышленный мною образ.

Грэм Грин

– Видите того негра, который идет по улице, – сказал доктор Гассельбахер, стоя у окна «Чудо-бара», – он напоминает мне вас, мистер Уормолд.

После пятнадцати лет дружбы он все еще добавлял «мистер» – в этом был весь доктор Гассельбахер: дружба нуждалась в такой же медленной и глубокой проверке, как и диагноз. Когда Уормолд будет при смерти и Гассельбахер придет пощупать его слабеющий пульс, тогда, может быть, он, наконец, станет для доктора Джимом.

Негр был слеп на один глаз; одна нога у него была короче другой; на голове – ветхая фетровая шляпа, а под рваной рубахой проступали ребра, словно у корабля, с которого ободрали обшивку. Он шел по краю тротуара, вдоль желто-розовой колоннады, под знойными лучами январского солнца, и считал шаги. Когда он миновал «Чудо-бар», он успел насчитать 1369. Ступал он медленно, чтобы хватало времени произносить такие длинные цифры. «Одна тысяча триста семьдесят». Негр был привычной фигурой возле Нэйшнел-сквер, где он иногда останавливался и переставал считать, чтобы сбыть какому-нибудь туристу пачку порнографических открыток. А потом снова продолжал свой счет. К концу дня он, словно непоседливый пассажир на трансатлантическом судне, знал с точностью до ярда, какой он сегодня сделал моцион.

– Я напоминаю вам Джо? – спросил Уормолд. – Не вижу никакого сходства. Если не считать, конечно, хромоты. – Тем не менее Уормолд инстинктивно взглянул на себя в зеркало с надписью «Cerveza tropical» [«Тропическое пиво» (исп.)], словно испугавшись, не стал ли он по дороге из своего магазина таким же дряхлым и черным, как Джо. Лицо, которое он там увидел, только немного посерело от строительной пыли, летевшей из порта; это было его лицо – озабоченное, исчерченное морщинами лицо сорокалетнего человека, правда, моложе, чем лицо доктора Гассельбахера, однако всякий с первого взгляда сказал бы, что эти глаза погаснут раньше, в них уже лежала тень, отпечаток тревог, которые не побороть никакими патентованными средствами. Негр проковылял мимо и скрылся за углом бульвара. В этот день тут было полно чистильщиков сапог.

– Я говорю не о хромоте. А вы не замечаете сходства?

– Нет.

– У него в жизни две задачи, – объяснил доктор Гассельбахер, – работать и считать. И он, к тому же, – англичанин.

– Но я все-таки не понимаю... – Уормолд освежил рот утренней порцией «дайкири» [коктейль]. Семь минут ходьбы до «Чудо-бара; еще семь минут на обратный путь; шесть минут на дружескую беседу. Он поглядел на часы и вспомнил, что они на минуту отстают.

– Я хотел сказать, что он – человек положительный, надежный, вот и все, – с раздражением ответил доктор Гассельбахер. – Как Милли?

– Великолепно, – сказал Уормолд. Это был его неизменный ответ, но вполне искренний.

– Семнадцатого ей будет семнадцать, а?

– Да. – Он кинул беспокойный взгляд через плечо, словно кто-то за ним гнался, и снова посмотрел на часы. – Придете распить с нами бутылочку?

– Не премину, как всегда, мистер Уормолд. Кто у вас будет еще?

– Да я думаю, никого, кроме нас троих. Ведь Купер уехал домой, бедняга Марло все еще в больнице, а Милли, мне кажется, не очень-то дружит с этой новой компанией из консульства. Вот я и думал, что мы посидим тихонько, в семейном кругу.

– Я очень польщен, что меня считают членом семьи, мистер Уормолд.

– Может, закажем столик в «Насьонале? Или вы считаете, что это... не совсем прилично?

– Тут ведь не Англия и не Германия, мистер Уормолд. В тропиках девушки рано становятся взрослыми.

В доме напротив с треском распахнулись ставни, а потом стали раскачиваться от морского ветерка и хлопать – клик-клак! – как старинный маятник. Уормолд сказал:

– Мне пора.

– Пылесосы обойдутся без вас, мистер Уормолд.

Это был день горьких истин.

– Как и мои пациенты без меня, – добавил доктор добродушно.

– Люди болеют всегда, но покупать пылесосы они не обязаны.

– Да вы и берете с них дороже.

– Но получаю всего двадцать процентов. Трудно что-нибудь отложить из этих двадцати процентов.

– В наш век ничего не откладывают, мистер Уормолд.

– Мне нужно... для Милли. Если со мной что-нибудь случится...

– В наш век никто не верит в долголетие – так стоит ли волноваться?

– Все эти беспорядки плохо отзываются на торговле. Кому нужен пылесос, если не работает электричество?

– Я мог бы одолжить вам небольшую сумму, мистер Уормолд.

– Нет, что вы! До этого еще не дошло. Меня тревожит не сегодняшний день и даже не завтрашний, я беспокоюсь за будущее.

– Ну, тогда уж вовсе нечего волноваться. Мы живем в атомный век, мистер Уормолд. Нажмут кнопку – и нас нет. Еще рюмочку, прошу вас!

– Да, вот новость! Знаете, что сделала фирма? Прислала мне пылесос «Атомный котел!

– Не может быть! Вот не знал, что наука пошла так далеко!

– Конечно, в нем нет ничего атомного – он просто так называется. В прошлом году был «Турбореактивный», в этом – «Атомный». А втыкать вилку в штепсель нужно, как и раньше.

– Стоит ли тогда волноваться? – снова, как лейтмотив, повторил доктор Гассельбахер, уткнувшись в рюмку.

– Они не понимают, что такое название может иметь успех в Америке, а не здесь, где духовенство без конца обличает науку, которую обращают во зло людям! Мы с Милли в воскресенье ходили в собор – вы же знаете, как она любит, чтобы я ходил к обедне: все еще надеется, что наставит меня на путь истинный. Ну вот, отец Мендес и описывал там полчаса действие водородной бомбы. Те, говорил он, кто верит в рай на земле, превращают эту землю в ад; и довольно убедительно он все это говорил, очень понятно. И как, по-вашему, я чувствовал себя в понедельник утром, когда мне пришлось украсить витрину новым пылесосом «Атомный котел? Ничуть бы не удивился, если бы кто-нибудь из окрестных головорезов побил мне стекла. Тут еще их союзы – «Католическое действие», «Христос – «царь небесный» и вся эта дребедень. Прямо не знаю, что и делать, Гассельбахер!

– Продайте один пылесос отцу Мендесу для епископского дворца.

– Его вполне устраивает наш «Турбо». Отличная машина. Да и эта, конечно, неплохая. Усовершенствованный наконечник для книжных полок. Вы же знаете, я не стал бы продавать плохие вещи.

– Знаю, мистер Уормолд. А название переменить нельзя?

– Не позволят. Они им гордятся. Уверены, что ничего лучше и не придумаешь после той знаменитой их рекламы: «Все выбивает, пыль поглощает, пол подметает». Понимаете, они продают с моделью «Турбо» воздухоочистительный фильтр. Ничего не скажешь – здорово сделано, но вот вчера пришла какая-то женщина, посмотрела «Атомный котел» и спросила, может ли фильтр такого размера поглотить все радиоактивные частицы? А как насчет стронция-90? – спросила она.

– Насчет стронция-90 я могу вам выдать медицинскую справку.

– Неужели вы никогда не волнуетесь?

– У меня против треволнений есть свое секретное оружие, мистер Уормолд. Меня интересует жизнь.

– Меня тоже, но...

– Вас интересуют люди, а не жизнь, а люди умирают, бросают нас... простите: я не хотел намекать на вашу жену. А если вас интересует сама жизнь, она вам никогда не изменит. Меня интересует плесень на сыре. Вы не любите решать кроссворды, мистер Уормолд? Я люблю, но они, как люди: всегда приходят к концу. Я могу покончить с любым кроссвордом в течение часа, а вот мое исследование плесени на сыре никогда не будет завершено, хотя человек и мечтает, что в один прекрасный день... Как-нибудь я покажу вам мою лабораторию.

– Мне пора, Гассельбахер.

– Вам надо больше мечтать, мистер Уормолд. В наш век лучше не смотреть в лицо действительности.

Когда Уормолд пришел в свой магазин на улице Лампарилья, Милли еще не вернулась из американской школы, где она училась, и, хотя он увидел сквозь дверное стекло две фигуры, ему показалось, что в магазине пусто. Еще как пусто! И будет пусто, пока не появится Милли. Когда бы он ни вошел в магазин, у него тоскливо сосало под ложечкой, словно где-то внутри работал пылесос. И ощущение пустоты не могли заполнить покупатели, особенно такой, как вон тот, что сейчас стоял у прилавка, слишком лощеный для Гаваны; он читал английскую брошюру об «Атомном котле», подчеркнуто игнорируя приказчика. Лопес – человек горячий и не любит, когда его зря отрывают от испанского издания «Конфиденшл», Он злобно поглядывал на незнакомца и не старался заинтересовать его своим товаром.

– Buenos dias [добрый день (исп.)], – сказал Уормолд. Он смотрел на всякого незнакомого человека, вошедшего в магазин, с подозрением. Десять лет назад в магазин зашел какой-то человек, сделал вид, будто он покупатель, и ничего не подозревавший Уормолд продал ему шерстяные очесы для полировки машины. Тот был ловким пройдохой, ну а этот... трудно представить себе кого-нибудь менее похожего на покупателя пылесоса, чем незнакомец, который стоял здесь сейчас. Высокий, элегантный, в легком сером костюме и очень дорогом галстуке – от него так и пахло морским курортом и кожаным креслом из какого-нибудь клуба для избранных; так и казалось – он сейчас откроет рот и скажет: «Посол вас скоро примет». Таким людям не приходится самим избавляться от пыли – за них это делает море или камердинер.

– Не понимаю я вашей тарабарщины, – ответил незнакомец. Вульгарное словечко как-то сразу испортило элегантный костюм, словно он выпачкал его яйцом за завтраком. – Вы ведь англичанин?

– Да.

– Я хочу сказать – настоящий англичанин? По паспорту и все такое?

– Да, а в чем дело?

– Всегда лучше иметь дело с английской фирмой. Знаешь, на каком ты свете, понятно?

– Что вам угодно?

– Да прежде всего мне хотелось тут у вас немножко оглядеться. – Он говорил так, словно попал в книжную лавку. – Никак не мог втолковать этому типу...

– Вас интересует пылесос?

– Ну, я бы не сказал, что он меня интересует.

– Вы хотите купить пылесос?

– Вот-вот, старина, вы попали в самую точку. – Уормолд решил, что незнакомец так разговаривает потому, что тон этот, по его мнению, подходит к магазину на улице Лампарилья; развязность никак не соответствовала внешнему виду покупателя. Трудно подражать искусству святого Павла – говорить с каждым на его языке, не меняя при этом костюма.

Уормолд деловито сказал:

– Вы не найдете ничего лучшего, чем «Атомный котел».

– Я заметил тут один, который называется «Турбо».

– И это очень хороший пылесос. У вас большая квартира?

– Да нет, я бы не сказал, что большая.

– Тут, как видите, имеется два набора щеток – вот этот для натирки, а тот для полировки; нет, простите, кажется, наоборот. У «Турбо» энергия воздушная.

– Как это?

– Ну, он... тут так сказано: с воздушной энергией.

– А вот та штучка, она для чего?

– Это двусторонний наконечник для ковров.

– Не может быть! Очень интересно. А почему двусторонний?

– Вы толкаете от себя, а потом тянете к себе.

– Ну до чего только не додумаются! – сказал незнакомец. – И много вы их продаете?

– Я здесь единственный агент.

– Все важные лица непременно хотят купить «Атомный котел?

– Или «Турбореактивный».

– И правительственные учреждения тоже?

– Конечно. А что?

– То, что годится для учреждения, сойдет и для меня.

– Может, вы предпочитаете нашу «Малютку-не-надрывайся?

– В каком смысле – не надрывайся?

– Полное название пылесоса: «Малютка-не-надрывайся. Малый комнатный пылесос с воздушной энергией».

– Опять с воздушной энергией?

– А я тут при чем?

– Не петушитесь, старина!

– Лично мне ужасно не нравятся слова «Атомный котел», – сказал Уормолд с неожиданным жаром. Он вдруг встревожился. Ему пришло в голову, что незнакомец – инспектор главной конторы в Лондоне или Нью-Йорке. Что же, тогда они услышат от него всю правду.

– Я вас понимаю. Да, неважно придумано. Скажите, а вы осматриваете машины?

– Каждый квартал. Бесплатно весь гарантийный срок.

– Вы лично?

– Нет, это делает Лопес.

– Вот этот мрачный тип?

– Сам я не очень-то разбираюсь в технике. Стоит мне притронуться к какой-нибудь из этих штук, и они почему-то перестают работать.

– А машиной вы правите?

– Да, но если с ней что-нибудь случается, я зову дочь.

– Ах да, у вас есть дочь. А где она?

– В школе. Разрешите, я вам покажу эту быстродействующую соединительную муфту. – Но стоило Уормолду взять ее в руки, как она тут же перестала соединять. Он нажимал на нее, поворачивал туда и сюда. – Дефектная деталь, – пробормотал он в полном отчаянии.

– Дайте я попробую, – предложил незнакомец, и соединение произошло мгновенно. – Сколько лет вашей дочери?

– Шестнадцать, – сказал он и разозлился на себя за то, что ответил.

– Ну что ж, мне, пожалуй, пора двигаться, – сказал незнакомец. – Рад был с вами поболтать.

– Может, хотите посмотреть пылесос в действии? Лопес вам продемонстрирует.

– Сейчас нет. Мы еще увидимся – здесь или в другом месте, – заявил незнакомец с какой-то дерзкой самоуверенностью и вышел из магазина прежде, чем Уормолд догадался сунуть ему фирменную карточку. На площади, в конце улицы Лампарилья, он растворился в полуденном свете Гаваны, среди толпы сутенеров и продавцов лотерейных билетов.

Лопес сказал:

– Он и не собирался ничего покупать.

– А чего же он тогда хотел?

– А кто его знает. Он долго разглядывал меня через витрину. Если бы вы не пришли, наверно, попросил бы найти ему девочку.

– Девочку?

Он вспомнил тот день десять лет назад, а потом с тревогой подумал о Милли, пожалев, что так охотно отвечал на вопросы незнакомца. Он пожалел и о том, что быстродействующая соединительная муфта не сработала хоть в этот раз.

Он слышал уже издалека, что идет Милли: подымался такой шум, будто ехала полицейская машина; только о приближении Милли предупреждал свист, а не сирена. Она обычно шла от автобусной остановки на Авенида де Бельхика, но сегодня свист почему-то доносился со стороны Кампостельи. Правда, в этой «охоте», приходилось ему признать, не было для нее ничего опасного. Восторги, которые ей таким образом выражали поклонники, начиная примерно с тринадцатилетнего возраста, означали только почтение – ведь даже по высокой гаванской мерке Милли была красавицей. Волосы у нее светло-золотистые, как молодой мед, а брови темные; ее «конский хвост» подстригал лучший парикмахер города. Милли не обращала внимания на свист, он только заставлял ее легче ступать; глядя, как она идет, можно было поверить в вознесение. Тишина показалась бы ей оскорбительной.