Читаем Нариманов онлайн бесплатно

От Майдана — многоголосого, завораживающе пестрого главного базара — Тифлис цепко карабкается к полуобрушенным стенам и башням городской крепости Нари-кала. Приземистые дома-прямоугольники. Узкие дворики с зигзагами наружных лестниц, с висящими верандами-поясами. На веранды одна к одной выходят вереницы открытых дверей. Жизнь, доверчиво выставленная наружу.

В месяц новруз-байрама[1] из одной двери, что в середине веранды, раздался крик новорожденного. Мальчик! Несомненный признак особого расположения милосердного аллаха к благочестивому роду Кербалая Наджафа Нариманова. Ибо кто из достойных носить папаху[2] позволит себе усомниться в том, что ребенок, родившийся весною, избранник удачи. В России это соответствует понятию «родился в рубашке».

Покровительство вседержителя тем более уместно, что Наджаф-киши[3] и Халима-ханум, по самому строгому рассуждению, уже достаточно натерпелись. Из восьми детей, рожденных в прошлые годы, в живых у них осталось лишь трое — мальчики Салман и Ризван 2-й, девочка Сакина. От дома к кладбищу дорожка протоптана… Пять могилок, тихо оплакиваемых.

Опора семьи — добродушный, мягкий характером Наджаф-киши с ранней зари до сумерек зажат в тесноте и гуле Шайтан-базара[4], так острые на язык тифлисцы величают Майдан. Ни распрямиться, ни передохнуть. Как на привязи по кругу. Извечные превратности мелкой розничной торговли. Своему старшему брату Али-мирзе, высокочтимому главе рода, Наджаф жаловался: «Спокойно жить хочу. Чтобы в мой горячий плов не подливали холодной воды…» В ответ старая-старая поговорка: «Не благополучие, а чистая совесть сохраняет людям молодость».

Молодость… Статная, чернобровая, с осиной талией Халима. Любовь, очаг, надежды… Надежды…

В месяц новруз-байрама крик новорожденного. Значит, это конец марта или первые дни апреля. А какого года? Да и месяц, число хорошо бы узнать. Метрической записи не найти. Никогда ее не было. Такие записи не в обычае. Только если терпеливо покопаться в запасниках Грузинского музея народного просвещения, в ветхих папках Закавказской учительской семинарии отыщется нечто существенное. «Свидетельство о принадлежности Нариманова к числу тифлисских граждан за № 689», «Показания о рождении за собственноручной подписью 18 лиц, удостоверенные приставом города Тифлиса 28 августа 1882 года». Первоисточники. Им можно верить. Второго апреля[5] 1870 года Халима Гаджи Мамед Касым-кызы Нариманова, в девичестве Заманова, родила сына Наримана.

Выбор имени мальчику в мусульманской семье — событие особо важное. Мудрейший, почтеннейший из родственников, соседей — в нашем случае Али-мирза — бережно принимает в свои руки младенца, туго завернутого в цветную материю с множеством черных бусинок, нашитых от сглазу. Что-то шепчет ему на ушко. Затем так, чтобы звучало одновременно и утвердительно и вопросительно, объявляет: «Нариман?!» Мужчины прикладывают руки к глазам, дружно восклицают: «Машаллах!» — это означает полное одобрение.

Нариман! Десятки лет этим именем в роду никого не называли. Должно быть, считали слишком рискованным. Как бы впустую не замахнуться, не причинить ущерба громкой славе прадеда — народного поэта-певца Наримана Аллахверди. В грузинском эпосе «Калмасоба» он помянут в одной строке с великим ашугом Кавказа Саят Нова. Был еще и другой Нариман, прапрадед — губернатор, министр при грузинском царе Ираклии Первом…

Когда на Кавказе родится мальчик, да еще в месяц новруз-байрама, родные всякое загадывают…

Ну а покуда жизнь идет обычным порядком, как заведено. Злоключения Наджафа-киши, домашние заботы Халимы-ханум: каждый день уборка, стряпня, стирка, штопка, вязание… и тонкая дипломатия — всевидящие соседки не должны заметить, что из-за очередной неудачи мужа оскудели трапезы, придвинулась бедность. И призор за детьми. Каждому ребенку его долю ласки, строгости. Нариману чуть щедрее, так ведь младший, последыш.

У подрастающего мальчонки свои интересы. Показать самостоятельность, не оплошать перед сверстниками. В своем Нагорном квартале Нариман, проворный кареглазый крепыш, заводила. Синяки и шишки не в счет. Лихости ради уведет, хотя оно и страшно, ребятню в заросли на дне глубокого оврага, затеет игру в прятки между острыми скалами за речкой Цавкиси. В воинственной игре «Схвати пояс!», по-тифлисски лахти, ухватится за ремень, пребольно хлещущий по рукам, по ногам, вытащит из круга главного бойца противной стороны. Не даст маху и в кочи — русские бабки на кавказский лад.

В семь-восемь лет сына благочестивых родителей отдают в обучение к молле, в моллахану, религиозную мусульманскую школу при ближайшей мечети.

Моллы разные. И кое в чем сведущие, и дремуче невежественные. Кто добрее, кто нетерпимее. А уроки, атрибуты всюду одинаковы. На возвышении посреди комнаты нечто вроде кафедры. Лежит Коран — священная книга непременных истин мусульманской религии, описание ее обрядов, мифов. Все незыблемое. Земля обетованная покоится на рогах быка, который своими четырьмя ногами упирается в туловище гигантской рыбы… В Коране и молитвы в стихах. Те, что не меньше пяти раз в день обязан свершить правоверный, обратив лицо на восток, к Мекке, где могила пророка и храм черного камня… Коран, только Коран, никаких учебников.

Слева от кафедры с Кораном всегда под рукой гибкие кизиловые прутья, розги. Справа сама фалакка, похожее на колоду с длинными узкими полосами из сыромятной кожи устройство, чрезвычайно способствующее уразумению премудрости. Очередную жертву — никто не знает, кто будет следующий, — сомученики накрепко стягивают ремнями, разувают, вбивают босые ноги в фалакку, с тоской бьют по обнаженным пяткам. Молла не торопит, созерцает. Аллаху-акбар! Велик аллах!

Спозаранку бредут в моллахану семи-восьмилетние мальчишки. Наримана среди них не увидеть. Наджаф-киши и Халима-ханум не отдают своего младшего молле в обучение. Неразумение или намеренный бунт? Толки идут широкими кругами. Молла сам не свой, ярится в Шах-Абасской мечети: «Бедбахт — несчастный, вовремя не отправивший сына в моллахану, заранее приобретает для себя, для своего потомства место в аду… Шесть наказаний уготовано еще при жизни…»

Нечего раздумывать дольше. Надо завтра же с утра идти, смиренно просить… Быть может, станет заниматься с Нариманом знакомый Али-мирзе преподаватель мужской городской гимназии. Родители его, точно известно, азербайджанцы, но сам Фаттах-муэллим[6]… Никто не замечал, чтобы он украшал голову папахой. Ходит в сюртуке, шляпе, в руках трость. На Головинском проспекте[7] у дворца наместника Кавказа русские в мундирах и фуражках с ним почтительно здороваются, беседуют…

Муэллим согласие дает. От платы за уроки отказывается.

Новость наполняет переулки, узкие дворики на уступах гор, россыпь домишек над двойной излучиной Куры. Что-то будет?

Скорее бы узнал о существовании мальчика Наримана Алексей Осипович Черняевский. Человек с обликом русского интеллигента-просветителя. Открытый высокий лоб, худощавое лицо, добрые усталые глаза, густая черная борода. После окончания курса в Санкт-Петербургском университете недолго работал на Кубани инспектором народных училищ. При первой возможности перевелся на Кавказ, можно сказать, в родные места, вдоль и поперек изъезженные, исхоженные в пору службы на почтовых станциях. Возвратившись, нисколько не заботясь о престиже, карьере, учительствовал в селах Тифлисской губернии, тех, что населены преимущественно азербайджанцами. На официальном языке того времени — татарами, тюрками.

Одним из первых Алексей Осипович ставит свою подпись под петицией наместнику, великому князю Михаилу Романову, об открытии семинарии, «имеющей целью доставить педагогическое образование молодым людям, уроженцам Закавказского края, желающим посвятить себя деятельности в местных народных училищах».

Наместник соглашается. Всего с одной поправкой. «В имеющей открыться семинарии татарского отделения не учреждать, поскольку высший иерарх мусульман Закавказья означенное действие полагает преждевременным». Следуют новые хлопоты, обращение в Петербург — в Государственный совет.

Чаша весов колеблется изнурительно долго, более трех лет. Когда надежды почти не остается, осенью 1879 года успех внезапный, как сход лавины в горах. Высочайше дозволено «иметь татарское отделение с начальным татарским же училищем… В отделении полагается 40 воспитанников не моложе 16-летнего возраста, а в начальном училище 20 малолетних. Как те, так и другие содержатся на казенный счет и живут в одной общей квартире, отдельно от пансионеров семинарии, под постоянным присмотром и руководством особого инспектора-воспитателя, знающего татарский язык».

Выбор инспектора предрешен. В послужном списке Черняевского перечень несомненных преимуществ: «Свободно владеет татарским языком, сведущ в религиозных обрядах, обычаях, образе жизни. При большой педагогической опытности основательно изучил теоретически и практически дело организации народных училищ. Отличается притом особенной любовью к молодому поколению при отличном трудолюбии и редкой добросовестности».

Много позже, в следующем столетии, единственная на азербайджанском языке газета «Шерги-рус» — «Восточная Россия» отдаст должное Черняевскому. В номере от 30 июля 1903 года в редакционной статье газета отмечала: «Справедливость требует раньше всего вспомнить первого инспектора Черняевского. Обучение русских мусульман чтению и письму на родном языке по звуковому методу начал этот просвещенный и доброжелательный к нашему народу человек. Его учебник «Язык родины» указал правильный и соответствующий педагогической науке путь преподавания тюркского языка, что является большой услугой нам…»

Сейчас еще май восемьсот восемьдесят второго года. Алексей Осипович по своему обычаю объезжает Тифлисскую, Эриванскую, Елизаветпольскую[8], Бакинскую губернии, Дагестанскую область — в один конец три с половиной тысячи верст. Упорно ищет в городских кварталах, в поселках у железной дороги, в аулах на горных террасах, в глинобитных домишках в глубине волнистых, обожженных солнцем долин — неутомимо ищет смышленых, охочих до учения подростков. Убеждает родителей позволить сыновьям поступить в семинарию или в начальную школу при ней. Малейший нажим, неудачное слово — и труды насмарку. Уездные правители, беки, моллы, все корыстолюбивые ревнители невежества, слепого повиновения, отречения от мирского ради призрачного блаженства на том свете, распространяют дикие небылицы. Клевещут, грозят анафемой семействам, рискующим дать детям светское образование.

Не одной черной краской пишется жизнь. В кругах азербайджанской интеллигенции находятся доброжелатели, прямые союзники просветителя. С одним из них, с Фаттах-муэллимом, у Черняевского давнее общение. Начало положено в Тифлисе, в доме Алексея Осиповича на Нижне-Садовой улице. Продолжение — в грузинском городке Гори — пятьдесят с небольшим верст в сторону Сурамского перевала, Черного моря. Там, в тиши, среди густой зелени, расположилась учительская семинария. В трех белокаменных домах, на двадцать пять лет заарендованных у штабс-капитана Зубалова.

Не впервые, давно можно бы привыкнуть, нет, всякий раз заново переживают, устраивая будущее еще одного мальчишки. Сегодня Фаттах-муэллим хлопочет о своем ученике Наримане. Обнадеживает, что с родителями паренька затруднений не будет. «Отец немного колеблется, зато мать полна решимости. Это, кажется, первый такой случай. Неграмотная, воспитанная в рутине, фанатизме, лицемерии патриархальных обрядов, она безошибочно чувствует, чего требует от нее любовь к сыну, в чем его подлинное благо. То, что мы с вами называем велением времени… Целеустремленность матери, способности и прилежание сына… На многое можно надеяться… Простите, Алексей Осипович, расчувствовался…»

Еще может сорваться. Прошение, посланное Наджафом-киши, семинарская канцелярия возвращает назад. Из-за «показаний» о возрасте Наримана. Если он действительно родился в 1870 году, то сейчас ему двенадцать лет. Мал, не подходит.

Кто знает, какие доводы приводит инспектор Черняевский директору семинарии Дмитрию Дмитриевичу Семенову, человеку, ему духовно близкому. Своего добивается. Принят Нариман. Осенью 1882 года. В младший класс начального училища. Там предстоит учиться три года и пять — в семинарии. Многое узнает за эти годы питомец Алексея Осиповича. Поймет и смысл любимой поговорки дяди Али-мирзы: «Будь мужчиной и на камне вырастишь виноград».

Налитые, обласканные солнцем янтарные гроздья на виноградной лозе уже венец усилий. Покуда саженец привьется, войдет в силу, одарит сладкими плодами, годы заботы, годы терпения…

Уже не мальчик, через все прошедший, многоопытный председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР Нариман Наджаф оглы Нариманов на исходе девятьсот двадцать четвертого года отбирает для издания в Москве отдельной книгой свои наиболее значительные статьи, письма. Несколько самых первых страниц, помеченных римскими цифрами, отданы сжатой, почти протокольной биографии[9] автора. Биографии, с его слов написанной. Оттуда:

«Из первых сильных политических впечатлений, надолго приковавших к себе чуткий ум молодого Наримана, необходимо отметить убийство Александра II.

Вспоминая об этом событии, Нариманов всегда подчеркивает огромное внутреннее брожение, которое было вызвано в нем этим чрезвычайным для того времени известием об убийстве царя, неограниченного властелина, капризу коего было рабски послушно все население одной из величайших стран в мире».

Убийство Александра Второго — март 1881 года. Нариману одиннадцать лет. Он дома в Тифлисе. В Нагорном квартале, где волей-неволей вся жизнь на виду. Возможно, кто-то из взрослых слишком увлекся, нарушил обычай, запрещающий при детях вести деловые, тем более крамольные разговоры, — принялся рассуждать о казни самодержца в присутствии Наримана?

В учебной программе, в уставе семинарии, утвержденных в Петербурге, само собой, ничего нет от свободомыслия. В «штатах татарского отделения вероучителя Алиева закона и Омарова закона». Особый молла для мусульман-шиитов, особый для мусульман-суннитов.

В империи Российской — от Памира до Варшавы и Балтики, от Тихого океана до Черного моря 57 процентов населения национальные меньшинства. Преподаватели народных училищ в местностях, заселенных «инородцами», были, как правило, ревнителями державной политики. Оплотом ее наряду с духовенством. Естественно, семинаристов все годы содержали в строжайшем повиновении.