Читаем Наказание онлайн бесплатно

У женщины был красивый возраст — лет сорок. Скорее даже меньше. В строгом светлом костюме, на высоких каблуках, она легко и твердо шла по улице, не обращая никакого внимания на послеполуденную московскую суету. На нее оглядывались, но она к этому привыкла с юности, давно знала: если хочешь спокойной жизни при такой эффектной внешности, ни на кого не смотри и даже ни с кем ни на секунду не встречайся глазами. Встречный взгляд — зеленый сигнал светофора, в лучшем случае — желтый.

Она прошла мимо подземного входа в метро и около шеренги киосков, торгующих всякой всячиной — в основном из табачно-алкогольного ассортимента — как будто споткнулась, замедлила шаги и нахмурила чистый высокий лоб. Потом решительно и круто свернула к ближайшему.

Но широкий выбор винно-водочных изделий заставил ее призадуматься, какой напиток выбрать, она не знала. И не потому, что не имела опыта в подобных делах, а скорее из-за того, что боялась выбрать что-нибудь не то для визита к людям, о вкусах которых имела самое общее представление.

В конце концов, водку пьют все, и в этом вопросе промашки не будет. Но водка чем-то отпугивала ее, и, слегка поколебавшись, она остановила свой выбор на столь же надежном шампанском и купила две бутылки разом. Пришлось приобрести и яркую пластиковую сумку, потому что иначе пришлось бы тащить шампанское в руках, как ружья — у женщины с собой была только плоская белая сумочка из натуральной кожи.

Она миновала ряд киосков, а за ними, прямо на тротуаре, стояли ящики с ананасами. Шампанское и ананас — с таким подношением можно было явиться и к королевскому двору.

Она свернула в переулок, присмотрелась к нумерации домов, сверившись с записной книжкой, а потом с решительностью человека, бросающегося в ледяную воду, шагнула в парадные двери «сталинского» дома, тяжеловесной, надежной постройки послевоенных лет.

Железная клеть лифта вынесла ее на шестой этаж. Она скользнула взглядом по номерам квартир, подавила нервный вздох и нажала на кнопку звонка у обшарпанных дверей, сквозь которые явственно доносился дьявольский рев магнитофонной музыкальной записи.

Но звонок, как ни странно, услышали. И двери мгновенно распахнулись.

Рослый парень в джинсах и вылинявшей майке, жилистый, с высокой сильной шеей, приветливо улыбаясь, стоял на пороге. Но веселье и приветливость разом покинули его. Улыбка соскользнула с застывших губ, а темные глаза похолодели.

— Здравствуй, Борис, — с неожиданной робостью сказала женщина, и эта нерешительность совершенно не вязалась с ее властным и уверенным обликом.

Он косо глянул на сумку в ее руках, из которой торчали серебряные горлышки шампанского и перышки ананаса, потом бросил взгляд на ее губы, глаза, прическу и… неожиданно плюнул ей в лицо.

Женщина отшатнулась, беспомощно прикрываясь рукой.

Дверь захлопнулась с вызывающим грохотом.

Лифт хрустнул контактами и провалился вниз.

Женщина покачнулась и шагнула к лестнице. Пакет с подарками выскользнул из ослабевших рук, бутылки со звоном хлопнулись о гранит ступеней, ухнули, словно взорвались, и шампанское весело забулькало, пенистой рекой потекло по ступенькам, разом наполняя всю обшарпанную лестничную площадку запахом винограда и жаркого южного солнца.

Женщина уцепилась рукой за перила и боком, словно старуха, стала спускаться вниз, не обращая внимания на то, что своими изящными светлыми туфлями ступает прямо по искрящемуся вину.

Борис постоял в прихожей, прислушиваясь к неровным шагам на лестнице. Вскоре шаги незадачливой гостьи стихли.

Он раздраженно взглянул на себя в зеркало, с силой провел по лицу ладонью, словно не он кому-то, а ему плюнули в глаза, брезгливо вытер о край майки руки, тут же приободрился и наигранно весело шагнул к двери в кухню.

У двух раскаленных чадящих сковородок колдовал парень среднего роста, в одних трусах и переднике, пухловатый, круглоголовый, узкоглазый и улыбчивый.

— Кто пожаловал, Боря? Твои дамочки?

— Дамочки будут вечером, — сиплым от волнения голосом ответил Борис и тут же закричал испуганно: — Аркаша! Не смей мясо пережаривать! Забыл, что я полусырое, с кровью, люблю?!

— Помню, Боря, помню… Слышь, Борь, а ты на зоне, хоть раз за два года, отведал кусок натурального жареного мяса?

— Ты еще про жареные бананы спроси!

— А я вот — откушал! В начале второго года отсидки. Понимаешь, приезжают к нам с концертом лагерные шефы, или какой-то там «Союз матерей заключенных», я уж не помню. В твоих лагерях, наверное, тоже устраивали подобные профанации.

— Приезжали. Соплями по стенкам мазать.

— Ага… Ну, концерт концертом, а потом — задушевные разговоры и прочая моральная дребедень, дебаты о преступлениях и наказаниях, все как положено. Так вот, одна глупенькая журналисточка и спрашивает у меня: «Скажите, пожалуйста, Аркадий, а почему вы не похожи на преступника?» Хороша дура, а? Я, говорю, синьора, не преступник, я — инакомыслящий! Тут журналисточка завелась! Диссидент?! Политический?! Но ведь у нас за это уже давно не сидят, еще во времена СССР, при первом и последнем советском президенте всех политических выпустили! Это же правонарушение, я вам помогу! И через минуту все остальные гости вокруг меня заплясали — кто сигареты сует, кто деньги. Страдалец, видите ли. Объясняю им, что «инакомыслящий» я потому, что просто мыслю иначе, но совсем не обязательно в политической сфере. Ни хрена не понимают. А журналистка моя в разум вошла и на прощанье сунула мне бутерброд с куском непрожаренного мяса. Ей его мамочка в дорогу дала, чтоб на дальнем Севере не проголодалась… Я его потом в котельной дожарил. Вот уж был пир души, так пир!

— А журналисточку в котельную не затащил?

Аркадий ответил с мягкой улыбкой:

— У нас, Боря, режим в лагере был такой, что каждый день из этих двух лет еще годков двадцать вспоминать будешь.

Борис грохнул об стол бутылкой водки.

— И Волынскую Клару Яковлевну не забудешь, Аркаша?

— Такие личности не забываются, — хмыкнул Аркадий.

— Ага. Я ей минуту назад в рожу плюнул.

Нож и вилка в руках Аркадия застыли над дымящейся сковородой, и он медленно повернулся к другу, удивленно и вопросительно уставившись на него.

— С шампанским к нам приперлась, стерва! — взвился Борис. — Ананас, зараза, приволокла! Мы еще лагерную пыль с ног не стряхнули, а она тут как тут! Мириться прибежала, прощения и отпущения грехов просить.

Аркадий вновь улыбнулся мягкой, всепрощающей улыбкой философа и ответил рассудительно.

— С точки зрения безопасности и стратегии… Этим трем нашим гадам следовало приходить вместе. Но сразу троим в рожу наплевать сложно, это и верблюду не под силу, слюны не хватит.

— Явятся по очереди! — жестко усмехнулся Борис. — Куда они денутся. Следующим, по логике и степени смелости, будет, надо полагать, Ян Петрович. А уж потом отважный сенсей Ломакин. В окошко их перекидаем или утопим в ванной?

Аркадий не ответил, снял обе сковороды с плиты и перенес их на стол. Борис рывком сдернул с бутылки пробку.

— Давай, грохнем по стакану! Не дело, конечно, да и с отвычки закосеем, как кролики, но хочется именно по стакану! — он настороженно посмотрел на примолкнувшего друга и крикнул: — Аркадий?! Ты не размяк, надеюсь?! Не забыл, что эти трое гадов написали на нас донос и загнали нас за решетку? Или ты всепрощенец, христосик вонючий, собираешься им все спускать?!

Аркадий ответил спокойно.

— Надо дождаться Ричарда. Как приедет, с ним и решим, что делать. Ты действительно плюнул Кларе в физиономию?

— Доставил себе такое удовольствие!

— Ага. Крайне неэтично, надо сказать. И очень негигиенично. Она может подумать, что ты вернулся с туберкулезом и смертельно заразил ее своим плевком. Я с твоими действиями не согласен. Женщину можно ножом резать на части, пилой распиливать тоже не вредно, или по инструкции гражданина Отелло душить в кровати голыми руками. Но плевать ей в лицо — фу! Мне стыдно за тебя, Борис, — он проследил, как друг наполняет стаканы и заметил. — Стакан так стакан. По одному под жареное мясо, пожалуй, и можно. Но более не увлекайся, у нас с тобой сегодня еще до чертовой матери официальных дел. Во всяком случае, в институт заглянуть надо, глядишь, нас и восстановят без особых разговоров. В конце концов, отсидели, наказание отбыли, в гражданских правах не поражены.

Посерьезневший Борис взял в руки стакан, приподнял его на уровень носа, взглянул другу в глаза и сказал тихо, но твердо:

— Аркашка… Старый и драный матрас… Дернем вот за что… За то, что и ты, и я, и Ричард, — что на следствии, что на суде, — вели себя достойно. Не пытались вывернуться за счет другого, не пускали слюни, делили вину поровну и даже каждый тянул одеяло на себя… За то, что мы трое остались людьми. Это не так уж и мало. Давай, употребляй на здоровье.

Аркадий поколебался, посомневался, но собрался с духом и проглотил стакан водки за пять или шесть глотков. У Бориса на эту процедуру хватило одного, залпового заглота.

Аркадий поставил стакан на стол, заморгал заслезившимися глазами, положил руку на голое плечо друга и спросил тихо:

— Боря, тебя ловили на ублюдочный прием, дескать, «твои друзья во всем сознались! Колись и ты до конца и — мы тебя отпустим»? Ловили?

— А то как же! Но я не поверил.

— Я — тоже. Вечером за это и выпьем.

— А как вернется Ричард, упьемся в дым, в лоск, в стельку, в муку! Надо бы позвонить ему, а вдруг он уже дома?

— Лагеря на тебя плохо подействовали, — сокрушенно покачал головой Аркадий. — У Ричарда в Сергиевом Посаде никогда не было телефона, а на прежнюю квартиру на Таганке он никогда не вернется.

— Больше сейчас не пьем? — напористо спросил Борис.

— Нет. Дела прежде всего. Ты не заторчал от стакана сверх меры?

— Могу идти на аудиенцию и к папе римскому.

Друзья взялись за полусырое мясо и замолчали — то ли нырнули в воспоминания о пережитом, то ли хмель ударил им в голову, ведь они оба от него отвыкли.

Но молчание не тяготило их. Они дружили с первого класса, ходили в одну школу, что в ста метрах от дома, и когда не хотелось ни о чем говорить, не напрягались в поисках темы. Борис, Аркадий и Ричард по-мужски спокойно и без надрыва любили друг друга, последний тоже должен был вот-вот освободиться, или уже освободился, да заехал к матери в Сергиев Посад.

Они вышли через час на улицу, будничный, пасмурный день казался им праздником, возвышенным и светлым.

— А как тебя встретила жена? — громко спросил Борис.

— Как надо. Сразу под одеяло. Хуже дело с сыном.

— Что так?

— А не узнает, спиногрыз. И узнавать не хочет. Я не дергаюсь, как-нибудь наладится.

Метро. Две пересадки. Потом автобус, минут двадцать езды и они на Левобережной, за Московской кольцевой дорогой.

Бывший институт, а ныне Академия Культуры располагался в нескольких корпусах, строившихся с довоенных времен до сегодняшних дней. Здесь ковали кадры работников народной культуры, и что-то иногда получалось.

Ректор Академии был молод, напорист, полагал, что нашел свое настоящее призвание. С молодежью он держался как старший товарищ, но никак не занудливый наставник.

— Так, друзья, с возвращением. Оснований, чтобы не восстановить вас в институте, то есть в Академии — нет. Время изменилось. То, что в прошлом считалось преступлением, сегодня — норма общественной жизни. К худшему это или к лучшему, покажет время. В известной степени, вы сегодня герои.

— Нам на это наплевать. — грубо ответил Борис.

Ректор взглянул на него в легком замешательстве. Демократизм общения ректора со студентами имел некоторые пределы.

— Можно занять и такую позицию, но как я понимаю, вы хотите снова засесть за учебники?

— Вот именно, — сказал Борис, а Аркадий кивнул, мягко улыбаясь.

— Я здесь человек новый, — вновь набрал уверенности ректор. — Но о событиях, связанных с вашим скандалом, кое-что слышал. Что вы конкретно натворили, чтобы заработать по два года отсидки?

— Шалили! — криво усмехнулся Борис. — В период всеобщего энтузиазма сколотили группу по углубленному изучению изящных искусств. Журнальчик начали выпускать. С иллюстрациями. Иллюстрации были признаны порнографией. Статьи в журнале потянули на раздувание расизма и пропаганду фашизма.

— Экземплярчика не осталось? — засмеялся ректор, всем своим тоном пытаясь смягчить обстановку и доказать парням, что он — свой, он молод и либерален, а в руководимом им заведении дуют ветры свободы.

Борис набычился и уже готов был ответить что-то совсем уж прямолинейное, но Аркадий негромко сказал:

— Теперь, Сергей Васильевич, даже в журналах женской моды иллюстрации куда как похлеще. А легальные и полулегальные газеты поднимают такие темы по национальным и прочим вопросам, что авторов подобных статеек в то время можно было бы и к стенке поставить. Мы просто попали под карающую волну краткосрочной кампании, скажем так.

— Поймите меня правильно, — убедительно сказал ректор. — Меня в этом интересует другое. По слухам, донос на вас написали преподаватели нашего института, то есть Академии. Это так?

Аркадий ответил быстро, чтобы не дать Борису времени разъяриться.

— Мы как-то запамятовали детали, Сергей Васильевич.

Ректор нервно дернулся и поежился, как от сквозняка.

— Понимаете, когда учитель пишет донос на собственного ученика, я усматриваю в этом что-то беспредельно омерзительное. Такие методы воспитания не по мне.

— Да это же прекрасный метод! — громко воскликнул Борис. — Это означает, что в институте царит здоровая, принципиальная атмосфера!

— Перестаньте, Хромов. — терпеливо возразил ректор. — Во-первых, названная атмосфера — царила, ныне система отношений другая. А во-вторых, закроем эту тему и перейдем к насущным делам. Вы хотите восстановиться на прежнем факультете?

— Да, — ответил Аркадий. — Менеджмент, организация зрелищ и всяческих народных шоу.

— Пишите заявления. В сентябре будете сидеть в аудитории. Но хочу предупредить, что обучение, возможно, будет платное.

— Слыхали, — Борис неприязненно хмыкнул.

Ректор широко улыбнулся.

— Ну, а издание своего журнала можете начинать с сегодняшнего дня!

По лицу Бориса видно было, что сейчас он выругается со смаком и яростью, но Аркадий ответил рассудительно:

— Для начала оглядимся.

— Хорошо, пишите заявления… И еще одно, ребята. Сегодня для вас радостный день. Но в будущем не приходите ко мне в кабинет, если выпили.

Они вышли из дверей Академии и оказались на площадке перед газоном, отгороженным от улицы шеренгой деревьев. На скамейках у дверей студенты курили, болтали, кто-то копался в конспектах — весенняя сессия еще не закончилась и все лодыри надеялись обрубить до начала каникул свои «хвосты».

— Аркаша! Боря! — через площадку к ним бежала тощая, косматая, как ведьма, девушка, кинулась на шею, зацеловала обоих и туг же пустила слезу, затем залепетала радостно.