Читаем Найди меня в лесу онлайн бесплатно

Тело оставляло на влажном песке длинные следы, сквозь которые просачивалась вода. Из-за облака выглянула луна, осветив троих, и стало очевидно, что таких явных следов лучше не оставлять.

— Придётся нести, а не тащить.

Тихие слова повисли в ночной тишине залива Хара.

— Слышишь?

Сфинкс покачал головой, ссутулился.

— Не… Надо…

Он совершенно не хотел прикасаться к телу.

— Заткнись и помоги мне! — раздалось злобное шипение. — Хватит стоять!

Сфинкс захныкал, но подчинился. Ему досталось держать за плечи, и близость к лицу, застывшему навсегда, заставляла его отворачиваться, не смотреть, не думать о том, что они натворили.

Они решили отнести труп в лес, но ветер донёс до них чей-то смех. Это змей, подумал Сфинкс, он пришёл за нами, сведёт нас с ума, заставит во всём признаться. Тело, что они несли, внезапно напряглось. У Сфинкса по спине потёк ледяной пот, но оказалось, что он просто не остановился, а машинально шёл дальше, тянув застывшее тело на себя.

— Стой, придурок.

Они стояли и прислушивались. В лесу кто-то был, это точно, и бог знает, кто и чем там занимался, но им явно было весело. Сфинкс вспомнил, что сейчас ночь с пятницы на субботу. Самое время для веселья.

Или убийства.

— Мы не сможем нормально спрятать тело. Его всё равно найдут.

Сфинкс подумал и кивнул. В лесу кто-то появился, а на пляже в темноте вариантов у них не так много. Он посмотрел на чёрную спокойную воду — они решили занести жертву подальше в залив и там бросить. Но что-то не давало ему покоя. Не жалость, нет, — не после того, что они сделали, — ощущение незаконченности. Сфинкс повернул голову и увидел знакомые очертания, графично застывшие в лунном свете.

Вот оно. Пусть и далеко от совершенства, но всё-таки лучше.

Они положат тело в погребальную ладью.

Однажды убил — клеймо навсегда. Даже не на всю жизнь. Навсегда. Умрёшь от какой-нибудь болезни или несчастного случая — будут говорить: поделом этому убийце. Умудришься дожить до старости — вот же тварь, живёт себе как ни в чём ни бывало, всех нас переживёт. Когда наконец сдохнешь, твой дом никто не захочет покупать, потому что в нём жил убийца. Через десять лет после твоей смерти, если в этом захудалом городишке не произойдёт чего-то поинтереснее, о тебе будут вспоминать. Может, и через двадцать. Столько, сколько им захочется. Бесконечно долго. Не по имени. Не по прошлым заслугам.

Просто — убийца.

Им плевать, что ты отсидел положенное. В их понимании это просто невозможно. Потому что для них положенное за такое преступление, за убийство этого человека — смертная казнь, сотни, тысячи смертных казней подряд. Без намёков на возвращение в родной городок. На случайные встречи в магазине. Без права снова дышать одним воздухом с ними.

Вот только они ничего не знают. Они не имеют права судить его. Суд — да. Но не они. Потому что десять, двадцать, тридцать лет они ошибались. Или прикрывались неведением. Расмус не знал, что хуже. В общем-то, теперь ему было всё равно.

Он просто их ненавидел, потому что они ненавидели его. Он презирал их, потому что получал презрение от них. Что ни говори, у них было что-то общее. Может, даже больше, чем «что-то», ведь Расмус Магнуссен прожил в этом городе всю свою жизнь. Не считая, конечно, лет, проведённых в тюрьме.

Но были и отличия.

Во-первых, только он знал, что и почему произошло на самом деле. Они не знали правды и никогда уже не узнают.

Во-вторых, они его боялись. Он не боялся уже никого. Единственного человека, способного вселить в него страх, он убил собственными руками, и с тех пор страх был ему неведом. Так было в тюрьме, так будет и на свободе.

В-третьих, хоть они и будут всячески ему мешать — делом, словом, взглядом — ох уж эти проклятые взгляды! — он собирался начать новую жизнь и не оборачиваться на прошлую.

Назло им всем.

Это оказалось тяжелее, чем он думал.

За годы в тюрьме он набрал и вес, и форму, и теперь, при росте метр девяносто, с чёрными волосами и угрюмым взглядом карих глаз, в широкой чёрной толстовке и чёрной же дутой старой куртке, даже без клейма убийцы на лбу внушал окружающим неприятный трепет. Да что уж говорить…

Расмус был симпатичным и до, и после тюрьмы — при правильной стрижке и одежде (может, ещё с парочкой аксессуаров), даже со своими диковатыми глазами, он мог бы сойти за какого-нибудь захудалого рок-музыканта. Он знал это, но ему было всё равно. Он выглядел как бомж-убийца, опасный элемент, и это его вполне устраивало. Его всегда устраивала правда.

Внешний вид будет отпугивать их, чтобы не лезли.

Внешний вид будет соответствовать его душе.

Пятнадцать лет в тюрьме нанесли ей меньше ранений, чем пятнадцать дней в родном городе. Это действительно оказалось тяжелее, чем он думал.

Когда идёшь по улице, никого не трогая, и все переходят на другую сторону.

Когда приходишь в бассейн, и все невзначай перемещаются не только с твоей дорожки, но и с соседней.

Когда детям показывают на него пальцем и говорят что-то, что заставляет их округлять глаза, а потом спешно уводят их подальше.

Никогда не подходи к этому человеку.

Когда кассир в продуктовом не поднимает глаз, озвучивая сумму покупки и давая сдачу.

Когда заходишь в автобус и здороваешься с водителем, но он не здоровается в ответ.

Когда хочешь записаться в парикмахерскую, но тебе говорят, что всё расписано и свободного времени нет, хотя ты ясно видишь пробелы в разлинованном планировщике.

Когда поднимаешь в приветствии руку проезжающей машине бывших друзей, но они лишь сильнее давят на газ.

Иногда Расмус жалеет, что они объезжают его, а не едут напрямик по его телу.

Ещё бы, ведь все они — её дряхлые коллеги, постаревшие знакомые, повзрослевшие ученики. Друзья друзей, знакомые знакомых, родственники родственников. И просто те, кто не хочет выделяться, следует за толпой безмозглых зомби, роботов, не имеющих своего мнения, не располагающих фактами. Все они знают, что он сделал, и считают нужным это продемонстрировать. Но никто из них не знает, почему.

За всё то время, что он провёл в городе после освобождения, только один человек ни разу не упрекнул его ни словом, ни взглядом. Единственный, кто смотрел ему в глаза. Пусть и озвучивая сумму. Кто относился к нему как к обычному человеку. Нора, единственный кассир в трёх магазинах, которая была с ним вежлива.

Которой, кажется, было наплевать, что он убийца.

А может, ей было наплевать вообще на всё.

Ему это нравилось.

В каждом эстонском городе имелся свой мэр, и Локса исключением не была. Урмас Йенсен, бывший старейшина Харьюского уезда, центрист и крайне жадный до власти политик, получил должность после того как его жена, Хельга Йенсен, занимавшая этот пост последние пять лет, неожиданно скончалась от сердечного приступа, оставив его с юной дочерью и непомерно раздувшимися амбициями. Урмас скорбел, но недолго — у нового мэра оказалось слишком много дел, в том числе и незаконченных женой. Хельга упала на колени и стала задыхаться прямо у здания городской управы, случайный прохожий вызвал скорую, понимая, что уже поздно, и когда Урмасу наконец сообщили о её внезапной смерти, первой же его мыслью было теперь городу нужен новый мэр. О Хельге и о дочери Камилле он подумал только во вторую очередь. И горсобрание почти единогласно проголосовало за Урмаса. Впрочем, как ни странно, других кандидатур выдвинуто не было.

Урмаса выдвинул его друг и по совместительству председатель ревизионной комиссии горсобрания, с которым они по выходным вместе ловили форель в Котка, тоже центрист. Старейшиной Харьюмаа Урмас пробыл четыре года, и всё это время он был вполне доволен жизнью, пока однажды Юхан Лейман, министр по делам регионов, не пронюхал, что Урмас не считает взятки чем-то неподобающим политику. Доказательств тогда так и не нашли, но Йенсена от должности освободили, потому что он незаконно пользовался конфискованным у наркодилера внедорожником и не успел скрыть это от Юхана. Как потом сказал министр Лейман, он сформировал комиссию для выяснения этого вопроса после того, как ему порекомендовали провести дисциплинарное расследование в Харьюской уездной управе. В прессе в итоге преподали это как «министр и старейшина не сработались», не в последнюю очередь из-за того, что Урмас был в хороших отношениях с некоторыми руководителями СМИ. Он владел даром убеждения — и достаточным количество денег — чтобы всё замять. Но Юхана Леймана он возненавидел крепко и на всю жизнь.

Первый же проект Урмаса на новой должности был весьма серьёзным: пятикилометровый современный трубопровод центрального отопления всего за каких-то полтора миллиона евро должен был сократить потери на трассе и снизить расходы на тепло. Часть проекта, продлившегося почти два года, была профинансирована Центром экологических инвестиций, оставшуюся сумму вложила компания по производству и распределению тепловой энергии.

«Трубопровод центрального отопления — это инвестиция в более экологичное будущее, и жители смогут сэкономить на отоплении», — заявил потом в интервью Урмас, перед этим больше получаса критично рассматривавший в зеркале своё начинающее «плыть» лицо. В этом году ему исполнится сорок, но выглядел он на все пятьдесят. Они с Хельгой рано стали родителями, наверное, в этом и было дело. Или в том, что Урмас всегда хотел большего, лучшего, всего и сразу, и эта непрестанная гонка словно ускоряла его метаболизм, заставляла биологические часы идти быстрее, чтобы и здесь отличиться от других. А может, в том, что год политической жизни шёл за два года жизни обычной. В качестве мэра он планировал ещё не раз выступить на камеру, и стоило задуматься хотя бы о минимальной подтяжке лица. Благо, финансовое состояние семьи Йенсенов после прокладки трубопровода значительно улучшилось.

Урмас и его приближённые отлично ладили с финансовой отчётностью, сметами и схемами финансирования. Выдвинувший его друг уже присмотрел себе новый автомобиль, а сам Йенсен отложил Камилле деньги на обучение. Новые амбициозные и прибыльные проекты уже маячили на горизонте.

Политика была у него в крови.

Так же, как и жадность.

Когда-то они дружили. Он и Урмас Йенсен.

Когда-то — пятнадцать лет назад, когда он отправился в тюрьму.

Когда-то — двадцать лет назад, когда они подбивали друг друга пригласить Хельгу на свидание.

Когда-то в другой жизни. Вечность назад.

Йенсен всё понимал, но ничего не сделал. Ни разу не связался с ним в тюрьме. Ни одного посещения или звонка. Он просто стёр из воспоминаний лучшего друга, убийцу, вычеркнувшего пятнадцать лет из жизни. Уничтожил все улики его присутствия в своём прошлом. Ему, будущему депутату, такой друг был не нужен. Всё их многолетнее общение сверкнуло прощальным залпом в хмуром весеннем небе в тот момент, когда за ним пришла полиция. Расмус этого не учёл.

Когда спустя все эти годы он вновь оказался в городе, Йенсен был уже совсем другим человеком. Мэром. Отцом. Вдовцом. Расмус тоже мог бы стать таким. Не мэром, конечно, это дерьмо ему ни к чему. Отцом прекрасной дочери. Мужем замечательной женщины. Йенсен отнял у него эту возможность.

Она была прекрасным человеком, сказал Урмас полиции. Не представляю, как он мог. Я думал, он шутил. Урмас врал впервые на памяти Расмуса, и он долго не мог понять, почему. Друг прекрасно знал, какова та, кого он убил, на самом деле единственный в мире, кто знал правду, с кем Расмус иногда делился тем, что скрывал от всех. Кто поддерживал его. И кто прибавил ему срок, вместо того чтобы сократить. Непредумышленное убийство превратилось в спланированное. Надежда выйти из тюрьмы и после этого всё еще иметь впереди жизнь превратилась в прах.

Всё стало ясно, когда Расмус узнал, что Йенсен женился на Хельге.

Он встретил его в первый же день возвращения в город. Даже не успел дойти до своего полуразвалившегося дома. Он шёл по шоссе, дыша простирающимся вдоль дороги хвойным лесом, и думал, с чего начать новую жизнь. То, что от неё ещё осталось. Если осталось хоть что-то. Мимо проехала чёрная новенькая «ауди», слегка притормозила впереди, обожгла красными габаритными огнями. Остановилась, словно неуверенная, что делать дальше. Расмус замер. Стёкла были тонированными, он не знал, кто в машине. Но почувствовал. Сделал шаг вперёд, другой и уже почти мог коснуться рукой лакированного пластика багажника. «Ауди» рванула с места и скрылась за поворотом, словно его прикосновение было бы смертельным. Разрушающим жизнь её водителя, предателя и лжеца, укравшего его любовь и его время. Теперь он — угроза, отрава, язва. Расмус стоял посреди дороги, слушая шум ветра в сосновых кронах. Ещё недавно он думал, с чего начать.

Но начинать было нечего.

Осталось лишь одно незаконченное дело. Только оно, и только ради этого стоит держаться здесь на плаву. Урмас Йенсен должен страдать.

И он будет страдать.

Аксель Рауманн был столичным жителем до мозга костей, и решение поехать в такую глушь, как Локса, далось ему нелегко. Хотя это и был вполне приличный городок, не какой-нибудь там хутор или деревенька без магазинов, внутри у Акселя всё заныло, когда он приехал на автовокзал. Автовокзал представлял собой пару скамеек под навесом, над которым кричал крупный белый рубленый шрифт слова «ЛОКСА». Рядом красовалась потёртая вывеска то ли клуба, то ли бара, но в дверь возле одной из скамеек, выглядевшую как что-то из другого тысячелетия, Рауманн не зашёл бы, даже если бы это был единственный бар на Земле. Первые впечатления уже давали плоды: Акселю хотелось уныния и депрессии, чтобы написать что-то драматичное, и он уже начал в них погружаться.

Однако кроме «автовокзала» с «клубом-баром» посмотреть было на что. Разумеется, Аксель приехал именно сюда из-за природы, моря, песчаных пляжей, зелёных лесов, Лахемааского заповедника. Жемчужина Северной Эстонии, Локса была прекрасна, этого он не мог не признать. Но постоянная жизнь в этом месте его бы убила.