Читаем Надлом (ЛП) онлайн бесплатно

Вы знаете, что есть люди, которых нельзя злить, потому что это нехорошо. Например, свою

маму… если она у вас милая.

Вы знаете, что есть люди, которых нельзя злить, потому что у них есть власть, чтобы вас

наказать. Полицейских, политиков, шизанутых санитаров психушек, свою маму… если она у вас

злобная.

Но вы не знаете, что есть и другие люди, которых злить нельзя, так как никто не выжил, чтобы

вас об этом предупредить.

Я из этих «других».

Я пожираю души. Оболочки, с которыми они идут в комплекте, могут быть не ахти, но, к

счастью, я обладаю способностью очищать свою еду от скверной шелухи. Мои зубы рвут кожу,

челюсти ломают кости. Я быстра, молниеносно быстра, убийственно — о-так-это-была-твоя-жизнь?

— быстра. В память о своей (милой) маме, я пытаюсь поедать только плохие души. Для того чтобы

делать это, есть и другие причины, но они для хороших людей. Я не такая.

Наверное, поэтому я тут чувствую себя как дома.

Маленькие комнаты, толстые стены. Приглушенный шепот и раздражающие завывания.

Симфония страданий в такт наказаниям.

Маллиганская Психиатрическая Лечебница — обычная, просто разрекламированная

психбольница — тюрьма из трещин и серости.

Треснувшие подоконники, треснувшие стены, треснувшие умы. Не зли тут никого, и тогда не

будет треснувших черепов.

Серые стены, серые полы. Серые — когда-то бывшие белыми — рубашки. Кожа больных?

Серая. Кровать с металлическим каркасом? Постельные принадлежности? Серые, серые, серые.

Решетки на окнах…

Черные.

Упс. Картинка разрушена.

Маленькая поправка: тюрьма из трещин, серости и черноты.

Звук хлопнувшей двери вибрирует в темном коридоре, и я приподнимаюсь, опираясь на локти.

Стоит громкому хлопку стихнуть, как снова воцаряется мертвая тишина. Сейчас середина ночи,

может быть, раннее утро, не слышно ни единого шороха. Я до боли напрягаюсь, вслушиваясь в

тишину, ожидая. Наконец раздаются тяжелые шаги — ботинки стучат по линолеуму точно

барабанная дробь.

Кто-то идет. Мои пальцы сжимают выцветшее одеяло. Надеюсь, это он.

В ночную смену работают два санитара, значит пятьдесят на пятьдесят на то, что это может

быть и Гидеон.

Мне нужен другой — Самсон. Я тут из-за него. Меня привела к нему девочка-призрак, Келли.

Сначала я не собиралась ей помогать, но она настаивала. Она все настаивала и настаивала, пока мне

2

не захотелось ее прибить. Они все такие — призраки, осознавшие, что я их слышу. Вечно что-то

требуют, и при этом их невозможно убить.

Обернувшись, я вижу в тенях полупрозрачное тело Келли. Она напряженно застыла, наклонив

голову и глядя сквозь стену на кого-то, невидимого мне. Кого-то в больших, громко стучащих по

линолеуму ботинках. При их приближении она отступает назад. Камера настолько крошечная, что,

сделав несколько шагов, она упирается в противоположную стену. Ну, вообще-то она проваливается

в нее.

Один взгляд на Келли, и я выпрямляюсь на постели. Возбуждение искрами бежит по венам.

Санитар, идущий по коридору — Самсон. Ее убийца.

Я бы могла схватить этого мерзкого санитара в его же собственном доме, спрятаться на

парковке у его машины, позвонить и сказать, что хочу купить его выставленный на продажу диван.

Мне не нужно было попадать в психушку, чтобы добраться до него. Просто в этом есть что-то

поэтическое — в воссоздании сцены, сыгранной санитаром с его собственной жертвой, но только на

этот раз с совершенно другой концовкой.

Келли со мной не согласна. Она хотела, чтобы я покончила с ним еще недели назад. Большую

часть времени здесь она прожигает меня нетерпеливыми взглядами и водит серебристыми пальцами

по грязным серым стенам. Однако если ей не нравится мой план, пусть ищет другого видящего

призраков пожирающего души монстра. Я за свои семнадцать лет ни разу на таких не наткнулась, но

она может попробовать поискать. Как говорила моя мама: есть два пути сделать что-то — легкий и

правильный. Хотя, с другой стороны, еще она говорила мне не играть с едой.

Я бы не сказала, что мы с Келли — друзья. А скорее, она бы не сказала, что мы друзья, даже

если бы могла говорить. Она же может только бомбардировать меня своими воспоминаниями. Келли

попала в психбольницу, потому что не могла принять то, насколько чудовищен мир. Я — одно из его

чудовищ, так что у нас с Келли мало что общего.

Но сейчас я — это все, что у нее есть, и, слыша, как приближается ее убийца, она смотрит на

меня, ища во мне успокоения.

— Расслабься, — успокаиваю ее я. — Ты уже мертва.

Ее глаза наполняются слезами, и я закатываю свои. Ох уж эти призраки.

Мои соседи по камерам молчат, едва дыша, и я практически слышу, как они кричат в своих

поврежденных умишках: «Только не меня, только не меня». Ботинки останавливаются дальше по

коридору. Я представляю, как коренастый, здоровенный как бык Самсон пристально смотрит сквозь

затянутое решеткой непробиваемое стекло, до ужаса пугая обитателя камеры. Раздается тихий,

размеренный стук — Самсон хочет быть уверен, что привлек внимание пациента. Келли морщится

от этого звука, но храбрится и, подняв подбородок, смотрит настолько грозно, насколько это может

сделать напуганная маленькая мертвая девочка. Но тут снова слышны шаги, и она съеживается от

страха у стены. Ее глаза теперь направлены на меня.

Я понимаю намек. Вскакиваю с кровати, подхожу к стене и, развернувшись, притуляюсь у нее,

опустившись на корточки и положив голову на колени. Какое сладкое чувство дежавю. Когда он

пришел за ней, Келли сидела точно так же, уткнувшись в колени и плача. С разбитым сердцем. Когда

он с ней закончил, она была уже просто разбита.

Линолеум ледяной, и тонкая ткань ночнушки не защищает от холода, но меня согревает

разгорающийся под кожей жар. Голод был очень терпелив, он недели спокойно дожидался, когда я

загоню свою добычу в ловушку, но теперь позевывает и потягивается, от чего покалывает кончики

пальцев.

Шаги Самсона все ближе, однако он снова останавливается и стучит в чью-то дверь. Я не

против. Периоды короткого ожидания приятны. Они заставляют меня задаваться вопросом: придет

он ко мне или нет? Похоже на предвкушение поцелуя: поцелует или нет? Вот только это не

любовная история.

Ботинки опять стучат, приближаясь, и по моей спине пробегает дрожь возбуждения. Девочка-

призрак вжимается в угол, проваливаясь в стену.

Тени закрывают полоску света под моей дверью, и меня опаляет огнем. Весь мир

окрашивается красным.

3

У меня гость.

Восхитительно.

Я не тороплюсь смотреть на него. Еще рано. Я чувствую, как его взгляд шарит по моей коже.

Я знаю, что он видит. Маленькую, худенькую, угловатую, хрупкую девушку. Мои темные волосы с

одной стороны подстрижены рваными прядями, с другой — длинны. Я сама так постриглась. Сюда

ведь не пускают абы кого. Это эксклюзивный гадюшник. Самсон видит человеческого подростка —

что верно лишь наполовину. Я подросток, но только не человеческий. Кем бы я ни была, я не

человек.

Я не позволяю ему видеть свои глаза. Говорят, глаза — зеркало души, а я не хочу себя выдать.

Раздается резкий стук в непробиваемое стекло. Он хочет моего внимания. Я уже вся внимание, но не

даю ему этого увидеть. Самсон снова стучит, уже настойчивее. Редко когда он не получает того, чего

хочет, но если он хочет моего внимания, то пусть войдет и получит его. Тени от его ботинок на полу

некоторое время не движутся, и хищно присевшая тьма в моей душе нетерпеливо ерзает и

шевелится, не в силах стоять на месте в агонии болезненного предвкушения.

Я жду, затаив дыхание. Звякают ключи, и я тихо выдыхаю. Голод издает победный вой, и я

проглатываю готовый сорваться с губ смех. Замок с металлическим скрежетом открывается, и

Самсон входит в камеру. Он останавливается. Разум этого бычары говорит ему, что меня нечего

бояться, но животные инстинкты чуют, что что-то не ладно.

Опасность! — кричат инстинкты.

Чепуха, — отвечает разум.

Я здоров как бык! — похваляется скотская сторона его натуры.

Я слышу, как он сглатывает в тишине. Затем дверь за его спиной закрывается. По моему телу

проходит дрожь, и Самсон это видит. Наконец он делает шаг ко мне, потом еще два, пока не

оказывается рядом со мной.

Он ждет, и я жду, оба в сильном возбуждении, но по совершенно разным причинам.

Мгновение тонко и длинно тянется подобно густому вареному сахару, и мы оба смакуем его. Голод

пульсирует в молчании, и хотя Самсон всего лишь заурядное чудовище, в отличие от особенной

меня, я знаю, что он чувствует его пульсацию.

Сахарная нить мгновения обрывается, и, схватив меня за волосы, Самсон рывком поднимает

мою голову. Его лицо с красными прожилками идентично тому, что я видела в воспоминаниях

Келли: среднего возраста, с огромными порами и обвислыми щеками. Только сейчас в его глазах нет

довольного блеска, а густые брови подняты в удивлении.

Подозреваю, что я первая жертва, которая улыбается ему.

И стопроцентно уверена, что я первая, кто вскакивает и припечатывает его за горло к стене.

Он пытается кричать, но я сжимаю пальцы на его шее, и крик с хриплым бульканьем умирает. В

глазах Самсона отражается потрясение и смятение. Он не понимает, как мои маленькие слабые руки

могут быть так сильны. Он много чего не понимает. И как же хочется его на этот счет просветить!

Я поднимаю его вверх по стене, пока его ноги не отрываются от пола. Его глаза округляются,

в них плещется паника, и я замираю, наслаждаясь этим мгновением — когда охотник осознает, что

сам стал жертвой, когда пытается уложить в голове, как такое могло произойти. Его лицо искажается

от ужаса.

Я оборачиваюсь и вижу, что Келли тоже наслаждается этим. Она сжала ладошки перед собой,

лицо светится оттого, что в этот момент совершается правосудие.

Мое внимание привлекают слабые попытки Самсона вцепиться мне в руку. Он выше меня и

умудряется встать на цыпочки. Этого достаточно, чтобы снять немного давления с его горла. Я не

против.

— Чтооо?.. — хрипит он.

— Любишь причинять боль другим, Самсон? — спокойно спрашиваю я, хотя сгораю в огне.

Голод пожаром бушует внутри.

— Ннн…

Я сжимаю пальцы на его горле, и он хватается за мое запястье, молотя ногами по стене.

4

— Шшш, все хорошо, — мягко, нежно говорю я, как будто мне не все равно. Затем перехожу

на шепот: — Я тоже люблю причинять боль другим. — Я еще сильнее сдавливаю его горло, и он

извивается, снова вставая на цыпочки, силясь вдохнуть воздух. Я бью его стопой по пальцам ног и

отпускаю.

Он с криком падает на пол и тут же отползает от меня, кашляя и хватая ртом воздух. Я

сдвигаюсь, перекрывая ему путь к двери, и он шарахается назад.

— Чт?.. — сипит он, хватаясь за свое измученное горло.

Я шагаю к нему, и он как безумный, задом, на карачках, отползает и забивается всей тушей в

угол. Я слышу его зашкаливающий пульс. Его сердце дико колотится, но кровь не достигает лица.

Оно смертельно бледное.

— Чт… что ты такое? — наконец хрипит он.

Я лишь качаю головой. Даже если бы знала сама, ему бы не сказала. Я здесь не для этого. Я

делаю к нему пару плавных шагов.

— Пожалуйста, нет! — кричит он, вытягивая перед собой руку, словно пытаясь меня

остановить. Оторвать ее, что ли? — Я никогда не причинял боли тебе! Я никому не причинял боли!

— Не смей мне лгать.

Он вжимается в стену.

— Пожалуйста… — Его челюсти работают, обвислые щеки дрожат, когда он отчаянно

пытается найти подходящие слова. Затем они льются из него, в спешке натыкаясь друг на друга: —

Это, должно быть, какая-то ошибка.

Я медленно и многозначительно качаю головой.

— Пожалуйста… Я даже не знаю тебя!

Я опускаюсь так, что наши глаза оказываются на одном уровне, и он дергается в сторону.

Наклонив голову, я мягко говорю:

— Нет. Но ты знаешь Келли. — Я бросаю взгляд в ее направлении. Она уже не кажется

довольной. Она смотрит на нас расширившимися глазами, зажав рот руками. — Вернее, знал Келли.

На лице Самсона отражается искреннее замешательство. Его губы двигаются, пока мозг

вспоминает, где мог слышать это имя.

— Келли Беллемор, — рычу я.

Его, наконец, осеняет.

— Это был несчастный случай.

— Что я тебе сказала по поводу лжи? — Я хлестко бью его рукой по лицу, оставляя на щеке

четыре красные линии. Комнату заполняет резкий запах крови. Я чуть ли не пританцовываю сидя на

корточках, мои губы изгибаются в улыбке.

Самсон замирает, видя эту улыбку. Он перестает строить из себя невинного.

— Ты наслаждаешься этим, — понимает он.

Моя улыбка становится еще шире. Знаю, что где-то мама сейчас прячет от стыда лицо.

— Ты любишь убивать точно так же, как я. — Самсон выпрямляется, возомнив, что общается

с равной. — И не только это. Ты любишь… — он замолкает, подбирая слово.

— Власть, — подсказываю я.

Его лицо просветляется.

— Я не знаю, что ты такое, но знаю, что мы похожи. — Он поднимает руки и спешит

добавить, будто боясь, что оскорбил меня этим: — Я не такой… особенный, как ты, но жажда

убивать… — Его взгляд становится отстраненным, уголки губ приподнимаются в жуткой улыбке.

Такой же, как у меня. Я проглатываю стыд и позволяю Голоду его поглотить.

Самсон мечтательно продолжает:

— Я не мог ничего поделать, она просто… — По его телу проходит дрожь. Затем его

внимание снова переключается на меня. — Я не смог бы остановиться, даже если бы этого хотел. —

Он сжимает и разжимает кулаки. — Это сильнее меня. — И смотрит на меня, ища во мне понимание.

И я понимаю его. Понимаю лучше, чем он может себе представить. Потому что для меня это

больше, чем ощущение власти. Я питаюсь душами. Без них я умру.

5

Конечно, это не объясняет, почему я так люблю их поглощать. Я провожу пальцем по щеке

Самсона, и он тихо поскуливает. Мама никогда не понимала ту чудовищную тьму во мне, которая

так жаждет убивать. Она хотела, чтобы я потребляла души так же, как овощи: без особого желания,

просто из необходимости. Самсон, этот отвратительный кусок дерьма, понимает меня лучше, чем

она. Но, в отличие от него, я хотя бы стыжусь своей слабости — во всяком случае, когда не отдаюсь

ей без остатка. Как барахтающаяся в луже собака, я люблю копаться в мерзком хлюпающем месиве

из человеческой плоти, но сожалею об этом, стоит крови высохнуть на мне и коже начать чесаться.

Такие дурные существа, как Самсон, не испытывают чувства вины. И у них нет воспоминания-мамы,

неодобрительно цокающей языком и качающей головой.

Вместо этого у них есть я.

Подозреваю, что они никогда не чувствуют вины за содеянное, но я делаю все, чтобы они

потонули в сожалениях об этом. В красных, липких сожалениях.

Так что Самсон прав, мы похожи. Однако, к несчастью для него, лицемерие — меньшее из

моих грехов. Он радуется тому, что нашел схожие у нас черты, я же ненавижу себя за это.

Я наклоняюсь к нему, пока нас не разделяют какие-то жалкие дюймы, и закрываю глаза. Я

ощущаю его дрожь, вдыхаю опьяняющий коктейль из страха и крови, и меня заливает жаркой

волной удовольствия. Самсон шевелится, и я резко распахиваю глаза, пригвождая его взглядом к

месту.

— Ты прав. Я такая же, как ты. — Я делаю вдох, затем медленно качаю головой, не отрывая от

него глаз. — Но тебе это нисколько не поможет.

Его глаза округляются, рот беззвучно открывается и закрывается. Я дарю ему еще одно

мгновение жизни, проведенное в панике. Потом Голод с ревом несется по венам, сметая все на своем

пути. Я выдергиваю Самсона из угла, разрываю его оболочку, как освобождала бы рака от панциря, и

он падает в мои руки. Так легко.

Представьте ребенка на его первом дне рождении.

Так вот Самсон в моих руках — торт.