Читаем Надежда и Вера онлайн бесплатно
Александр Касьянович Горшков
НАДЕЖДА И ВЕРА
Остросюжетная психологическая повесть
Едино просих от Господа, то взыщу:
еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего,
зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его.
Чем ночь темней, тем ярче звезды,
Чем глубже скорбь, тем ближе Бог...
1.
Разговор не клеился. Павел Степанович Смагин – глава семейства – сидел за столом, тупо уставившись в чашку с остывшим чаем и механически помешивая ложечкой давно растворившийся сахар. Если бы кто увидел его в эту минуту, никто бы не узнал, не поверил, что это был он, а не кто-то другой: растерянный, обескураженный, даже испуганный. От прежнего Смагина, которого боялись все – и друзья, и враги: решительного, жесткого, расчетливого, готового к любому риску, любому тактическому маневру – не осталось ничего. Он сидел в своем любимом кресле – с высокой спинкой, больше напоминавшем царский трон, низко опустив голову, ссутулившись, не оставив и следа от своей богатырской осанки, внушавшей невольное уважение всем, кто видел этого недюжинного человека.
– Прекрати, на нервы действует, – Любовь Петровна – жена Смагина – забрала у него чайную ложку, не выдержав ее нескончаемое скольжение по фарфору.
– Прекратил бы, да не прекращается, – тяжело вздохнул Павел Степанович, еще ниже опустив голову и тупо глядя на остывший чай.
– И успокойся, противно смотреть на такого.
Любовь Петровна забрала у него и чашку, поставив перед ним новую – уже с горячим чаем, издававшим аромат неведомых экзотических трав.
– Попей и успокойся, это твой любимый чай. Заканчивай хандрить, не забывай, что ты не один, у тебя целая команда, ей нужен лидер, а не нытик. Нашел, о чем горевать. Не было бы беды большей. Наши дочери – не детишки в коротких штанишках или платьицах с юбочками, а взрослые девицы. У каждой уже своя жизнь. Пора с этим смириться и принять, как неизбежный факт.
– А я понимаю. И принимаю, – Павел Степанович глотнул ароматный чай и впрямь немного успокоился. – Все понимаю, кроме одного: каким образом из одной утробы матери могут появиться две очаровательные дочурки, из которых вырастут две прямые противоположности. Две дочурки, два чуда, вскормленные молоком одной матери, слышавшие одни колыбельные песни, получившие блестящее воспитание и образование, обеспеченные на всю оставшуюся жизнь любящими их родителями… Как из этих милых двойняшек выросли два абсолютно разных человека? Вот объясни мне, как? Ты ведь все знаешь, у тебя на все вопросы есть готовые ответы.
Он вопросительно взглянул на жену, снова начав звенеть ложкой, помешивая чай.
– Прекрати, я сказала!
Любовь Петровна, не сдержавшись, уже вырвала у него ложку и кинула ее на стол.
– Прости, милый, – сразу успокоившись, она ласково погладила мужа по руке. – Я тоже многого не могу понять, на это нужно время. Терпение и время. Давай запасемся им – и будем ждать. Ну и что с того, что Надька собралась в монастырь? Не в тюрьму же?
– Уж лучше бы в тюрьму, – Павел Степанович ответил на ласку жены такой же лаской. – Это, по крайней мере, понятно всем нормальным гражданам. А вот в монастырь… Тут, извини, никаких объяснений. Кроме одного.
И он многозначительно покрутил указательным пальцем у виска.
– И не стыдно? – Любовь Петровна с укоризной взглянула на мужа. – Это ты такого низкого мнения о своей родной дочери? Нашей красавице, умнице, какую поискать?
– Умницы по-умному поступают. По крайней мере, чтобы это было понятно если не всем и каждому встречному-поперечному, то хотя бы самым близким людям. А когда поступают только потому, что так ни с того ни с сего захотелось или моча в голову стукнула, или чего-то зачиталась, то ответ, как мне кажется, нужно искать в консультации хорошего психиатра.
– Паша, успокойся! Она не вчера и не позавчера в церковь полюбила ходить. Вспомни, как ты радовался, когда она пошла в воскресную школу, молитвы стала лепетать, да еще нас с тобой учить молиться. Ну, захотелось ей испытать себя в монашестве. Они ведь сейчас все чего-то необычного ищут: в ощущениях, во взглядах, рассуждениях. Это уже совершенно новое поколение, не наше, когда мы всему учились «чему-нибудь и как-нибудь»: школа, пионерский отряд, комсомольское собрание, институт, комнатка в студенческой общаге. Ни интернета не было, ни компьютеров со скайпом, ни мобильных телефонов, ни всяких нынешних тусовок по модным ночным клубам, ни самих клубов этих – ничегошеньки не было. А теперь все не так, как было в наши годы молодые, поэтому не надо понапрасну рвать себе душу. Это лишь во вред и тебе, и Наденьке, и всем нам. Пусть попробует монастырской жизни, коль так хочется. Если это не ее – она быстро успокоится. Мне по молодости тоже много чего хотелось, куда только не тянуло. Пока вот не встретила одного молодого инженера Пашу Смагина. Да и влюбилась в него по самые уши. И Надька встретит. Просто кровь молодая бурлит, выхода себе ищет.
– У Верочки нашей тоже бурлит. И не меньше, чем у Надьки. Но Верочка пробивает себе дорогу в современной жизни, утверждается в бизнесе, стремится окружить себя достойными людьми, отвечающими ее уму, образованию, уровню культуры, положению в обществе, наконец. Вот это мне понятно. А когда с блестящим образованием, знанием нескольких иностранных языков, стажировкой в Штатах, состоятельными родителями – и в дремучий монастырь, к малограмотным бабушкам-старушкам, то я отказываюсь понять логику такого «бурления». Хоть режь меня на куски, хоть стреляй, хоть вешай – решительно не понимаю.
За столом снова воцарилась тишина.
– Ты бы поговорила с ней по душам, – Павел Степанович опять насупился. – Может, тебе объяснит, раз мне не хочет. В монастырь… С ума сойти можно! Родная дочь Павла Смагина, без пяти минут мэра – монашка. Страшный сон! Фильм ужасов! Хичкок[1] отдыхает!
– Да говорила уже, и не раз, – чуть слышно ответила Любовь Петровна, тоже опустив голову. – Вернее, пыталась поговорить, что-то понять, ведь все эти ее желания для меня тоже…
Она пожала плечами.
– Самое лучшее, как мне кажется – набраться терпения и подождать. Ведь этот самый монастырь, куда она рвется, где живет эта… как ее… матушка Адриана, он не за тридевять земель. Пусть похлебает их щей после нашего стола, померзнет, посидит без света и тепла, уюта, комфорта. Посмотрим, надолго ли хватит ее желания стать монашкой. Просто нужно набраться терпения и подождать. А ломать через колено, подчинять своей воле – не тот уже у них, Пашенька, возраст. Кабы чего дурного тогда не вышло. Назло тебе и мне.
– Подождать… У меня выборы на носу, все брошено для победы, а ты: «Подождать». Не получится, Любочка, подождать. Никак не получится. Я ведь не сам. Со мной, как ты говоришь, команда, а за командой – большие люди, очень большие. Большие деньги. Я не имею права на проигрыш. И не в моем характере проигрывать, сама знаешь. Тем более, когда речь идет о выборах мэра, а не игре на теннисном корте, где я люблю помахать вместе со своими толстопузыми друзьями ракеткой. Это тебе не старые советские времена, когда мы дружным строем шагали на избирательные участки и так же единодушно голосовали за тех, кого нам приказали любить. Нет, голубушка. Сегодня все решают политические технологии, политическая хитрость, где любая мелочь может развалить все планы. И представь теперь, что в руки оппонентов и всех, кто их обслуживает – писак, журналюг, репортеров, сайтов – попадает факт, что родная дочь нефтяного олигарха, будущего мэра Павла Смагина решила скрыться от отца, матери и всего белого света в келье, среди каких-то полоумных, безграмотных старух, которые не знают ничего, кроме своего бормотанья и заунывного вытья. Это, Любочка, будет настоящая находка для моих противников. Те даже не станут вникать, что, зачем и почему, а такую истерику закатят, так на смех поднимут, что мне тогда не в мэры, а самому без оглядки в монастырь бежать. Представить страшно! Там ведь тоже не лохи, не наивные хлопчики сидят, а свои спецы, которые следят за каждым моим шагом: а ну споткнусь, а ну оступлюсь, не туда шагну. И не только за мной: за девочками нашими тоже. Их успех – мой успех. Их ошибка – мой провал. И вот на ближайшей пресс-конференции или в прямом телеэфире на политических дебатах кто-то задает мне вопрос: «Господин Смагин, это правда, что одна из ваших дочерей решила податься в монастырь? Неужто замаливать грехи? Чьи, позвольте спросить? Может, ваши, о чем так много пишут и говорят?». Что тогда? Петлю на шею от позора? Или пулю в лоб?
– Паша, зачем ты так сгущаешь краски? Зачем все драматизируешь? – состояние Павла Степановича начинало передаваться его жене. – Даже если и так: в монастырь. Шли же раньше туда люди, и никто не делал из этого никакой трагедии. Помнится, моя покойная бабушка – она верующей была – рассказывала, что в нашем роду тоже кто-то из монахов был. Или монашек.
– Ну и что ты хочешь этим сказать? – Смагин усмехнулся, исподлобья взглянув на жену. – Зов далеких предков проснулся? Что еще за глупость? А почему же в таком случае ты сама, голубушка сизокрылая, не подалась в монашки, а пошла за мной?
– Эге, – тихо рассмеялась Любовь Петровна, – куда там было устоять перед таким орлом! Помню, как запоешь под гитару – девчонки со всех этажей нашей общаги сбегались послушать и посмотреть на такого красавца. Позвал меня – вот и пошла.
Смагин улыбнулся.
– Мои предки, в отличие от твоих, были моряками, служили царю и Отечеству под Андреевским флагом, сражались с японцами под Цусимой, один из них оказался даже среди бунтарей на знаменитом броненосце «Потемкин». И что с того? Во мне почему-то не проснулся зов предков: отдать швартовы и уплыть в море. У меня любовь к морю не идет дальше солнечного пляжа на побережье Адриатики да палубы нашей красавицы-яхты. Вся моя молодость прошла в тундре, где я искал нефть, лазил по непроходимым болотам, топям, жил среди шаманов, полудикарей, кормил своей кровушкой лютых москитов, мерз вместе с геологами в палатках, жрал сырую рыбу, чтобы не схватить цингу. Вот это моя стихия, а не разные моря и океаны с их штормами, девятым валом, качкой и прочей романтикой. Кому нравится – туда им и дорога, коль так тянет.
– А почему ты не допускаешь, что кого-то тянет не в море, как твоих предков, и не в тундру за нефтью, как тебя в молодости, а в монастырь? – Любовь Петровна старалась сохранить спокойный рассудительный тон. – Согласись: шли ведь зачем-то туда люди, и не единицами, не десятками, а тысячами…
– Шли! – Смагин снова стал резким, схватив жену за руку. – Не знаю, зачем они туда шли, но шли, согласен. Только согласись и ты: все это было раньше, а не теперь, когда на дворе двадцать первый век, когда компьютерные технологии вытеснили последние остатки всякого мракобесия и веры в разные сказки о чудесах. Тогда было одно, теперь все совершенно иначе. Еще немного – и интернет полностью овладеет не только умами, но и душами людей. Он уже владеет ими. Неужели сама не видишь? Там теперь все: газеты, журналы, бизнес, церкви, знакомства, секс – все! А дальше будет еще больше, чем все.
Он хлебнул теплого чая и задумался.
– Нет, я допускаю: кто-то вырос в религиозной семье, какие-то традиции… И себя я не считаю таким уж безбожником, помогаю храмам отстраиваться, восстанавливать, что разрушили. Награду, между прочим, имею за эту помощь. Ты вот ходишь в церковь – ну и ходи, я ничего не имею против. Но когда не благодаря богатым дядям и тетям, а своим трудом, упорством, ценой всей своей жизни я добился признания в обществе, успеха, когда есть солидный бизнес, связи, партнеры, планы, проекты – кому все это передать? Для кого все это? Для чего мы старались, чтобы наши любимые двойняшки получили престижное образование за границей, увидели мир – не комнатушку в студенческой общаге с общим туалетом на весь этаж, а настоящий мир: красивый, счастливый, богатый? Для чего? Чтобы все это сгноить в монастыре? Или отдать монастырю? Не знаю только, что они со всем этим делать будут. Да и нужно ли оно им? Эх, Надька, Надька, ну и удружила ты родному отцу. Удружила, ничего не скажешь. Никогда бы не подумал, что из тебя вырастет такая недотепа, эгоистка. Не думаешь ни об отце родном, ни о его авторитете, ни о родных людях – ни о ком. Только о себе. Да и о себе не думаешь. Выдумала себе сказку о душе какой-то – и живешь этой сказкой…
2.
В дверях гостиной показалась фигура стройного молодого мужчины.
– Что тебе, Выкван? – повернулся Смагин.
– Хозяин, хочу напомнить, что через полтора часа у вас намеченная встреча с людьми из центра, – тихим, но четким голосом сказал тот. – Машина сопровождения и охрана будут через сорок минут.
– Спасибо, – Павел Степанович одним глотком допил свой чай и встал из-за стола. – Пойдем собираться. Заодно расслабь мне голову, от всех этих проблем и разговоров она у меня как чугунок.
Тот, кого звали Выкваном, для многих, в том числе ближайшего окружения господина Смагина, был таинственной, загадочной, даже мистической личностью. Высокий, стройный, необычайно выносливый, физически крепкий, всегда безукоризненно одетый, опрятный, с раскосыми глазами, выдававшими в нем не то азиата, не то уроженца северных земель, он был для Павла Степановича гораздо больше, чем главный референт. Он был его правой рукой, советником, телохранителем, его вторым мозгом – даже не мозгом, а мощнейшим суперкомпьютером с колоссальной памятью, невероятными аналитическими способностями, оценками, прогнозами и алгоритмами всего, что происходило вокруг Смагина. Кроме того, он был единственным человеком, кому Смагин всецело и безоговорочно доверял свое здоровье, ибо никто другой, кроме Выквана, не мог воздействовать на него так благотворно, владея только ему ведомыми приемами и средствами нетрадиционной медицины.
Да и Выкваном его имел право называть только Павел Степанович Смагин. Для всех остальных он был Владиславом Чуваловым – личностью абсолютно неприкасаемой, подчиненной лишь хозяину и преданному ему собачьей верностью.
