Читаем Начни с начала онлайн бесплатно
— Петров, к доске.
На меня в упор глядели немигающие глаза исторички. В классе стояла напряженная тишина, все мои одноклассники сидели, уткнувшись в учебники — Елизавета Владимировна умела нагнать страху. Когда она входила в класс четким, почти строевым шагом, сразу же прекращались посторонние звуки. Всегда подтянутая, в строгом костюме — юбка и жакет неброских тонов — она великолепно смотрелась бы на армейском плацу. Я невольно поежился под пристальным взглядом учительницы, но не отвел глаз и с места не сдвинулся, впав в некое подобие ступора. Несколько секунд мы молча разглядывали друг друга, словно встретились впервые.
— Ты готов? — Историчка начала терять терпение.
— Всегда готов! — бодро выпалил я, поднимаясь из-за стола.
По классу прокатился смешок — мои школьные товарищи радовались любой, даже самой примитивной, хохме. Елизавета Владимировна усмехнулась одними уголками губ, как одна она умела это делать и легонько пристукнула указкой по столу, восстанавливая порядок.
— Если готов — иди, отвечай, — строго сказала она, — юморист.
Деваться было некуда, я вышел к доске и окинул глазами ребят. Не ища поддержки, нет — я знал, что сейчас им, по большому счету, не до меня — просто нужно было собраться с мыслями. Все уже сидели раскованней — раз вышел, значит, будет отвечать, можно немного расслабиться, пока не дошла очередь и до тебя.
— Мы ждем.
Елизавета Владимировна была не из тех, с кем можно долго играть в молчанку.
— Политическая обстановка в России перед революцией 1905-07 годов, — повторил я вслух название темы урока. Что по этому поводу говорилось в учебнике, я не знал, точнее — не помнил, нужно было как-то выкручиваться. — Обстановка в стране была сложной. Россия переживала тяжелый политический кризис из-за поражения в войне с Японией. Требовалось проведение кардинальных реформ…
— Ты учебник читал? — перебила меня учительница.
— Читал, — ответил я и не соврал. Другое дело, когда читал.
— Тогда почему отсебятину городишь?
— Елизавета Владимировна, то, что вы называете отсебятиной — это мои мысли, — спокойно отпарировал я. — Ведь от ученика требуется не бездумное заучивание текста, а понимание существа вопроса.
Историчка смотрела на меня, не скрывая изумления — чего-чего, а такого она явно не ожидала. До сих пор в ее глазах я был обычным троечником, типичной посредственностью. Ей и в голову не могло придти, что я могу иметь какие-то свои мысли, да еще и излагать их в столь дерзкой форме. Было заметно, что она колеблется: поставить нахала на место сразу или дать возможность высказаться до конца. Елизавета Владимировна выбрала второе — видимо ей стало любопытно: «что же такое он мог намыслить самостоятельно»; да и действовать по принципу: «я начальник — ты дурак», считала ниже своего достоинства.
— Иметь свои мысли не вредно, если конечно это правильные мысли, — сказала она, наконец. — Что ж послушаем, как Петров понимает «существо вопроса».
Я опять оглядел класс — все внимание было приковано к моей скромной персоне. Хочешь, не хочешь, а нужно отвечать — теперь я просто не имел права разочаровать одноклассников. Существует известный студенческий прием: «если не знаешь, что говорить — говори то, что знаешь». Что помнил я о той, будь она неладна, революции и предшествующей ей обстановке: «Русско-Японская война, „кровавое воскресение“, Государственная дума… нет, дума была позже, когда „царь испугался и издал манифест“, пресловутый „земельный вопрос“ — да, наверное, это».
— Главным для России был вопрос о земле. Политические партии предлагали различные варианты его решения.
«Красиво излагаю», — подумал я и продолжил:
— Политический спектр в России был весьма пестрым. Правое крыло представляли радикальные националистические группировки, вроде «Союза русского народа», в центре находилась умеренная партия кадетов, крайне левую позицию занимали эсеры и анархисты.
И как только я все это вспомнил, ума не приложу. Впрочем, память у меня всегда была, дай бог.
— Большевики придерживались радикальных, экстремистских взглядов…
— Хватит! — гневным окриком прервала меня Елизавета Владимировна. — Ты в своем уме!? Кто тебе дал право называть большевиков экстремистами!
Отправив меня на место, она прочла небольшую, но весьма содержательную лекцию о том, «что никому не позволено извращать историю и чернить компартию, которая…», ну и далее, в том же духе, пообещав, напоследок, разобраться со мной и выяснить, где это я набрался таких политически вредных мыслей. Я отовсюду ловил недоуменные взгляды и шепот: «Ну, даешь!». Большинство, вероятно, толком и не поняло, что прогневало историчку, но то, как это было сделано, вызвало со стороны одноклассников если не восхищение, то уж во всяком случае, нескрываемый интерес. Валера Петров, тихоня и недотепа, стал героем дня.
Сознание возвращалось медленно, я словно барахтался в густом вязком киселе. Все вокруг было зыбким, нереальным: голоса людей, их лица, даже свет от лампы под потолком дрожал, и казалось вот-вот погаснет совсем. Почувствовав боль от укола в вену на сгибе локтя, я непроизвольно дернул рукой и услышал:
— Лежите спокойно… Доктор, он приходит в себя.
В нос ударил резкий лекарственный запах, я окончательно очнулся. Медицинская сестра убрала шприц и прижала к моей руке ватный тампон. Стоящий рядом врач взял другую руку за запястье, щупая пульс.
— Что со мной, доктор? — выдавил я с трудом.
— Успокойтесь, все хорошо. Постарайтесь уснуть.
Они вышли из палаты, погасив свет. За окном серело раннее утро. Предметы вокруг снова утратили очертания, превратившись в бесформенные темные пятна. Я находился в больнице, и выйти из нее, мне уже, видимо, было не суждено. Эта мысль вызвала такой острый приступ жалости к себе самому, что захотелось заплакать, но я сдержался, вернее у меня не осталось сил даже на слезы. Так я и лежал неподвижно, наблюдая за меняющимся освещением палаты, в которой становилось все светлее — начинался новый день, от которого я не ждал ничего хорошего. Стараясь прогнать эти мрачные мысли, я стал вспоминать — теперь только прошлое могло вызвать у меня положительные эмоции — в настоящем ничего приятного не было. Почему-то вспомнился старый наш двор, где бегал пацаном, ряды дощатых сараев — в одном из них был наш «штаб», превращавшийся по желанию в подводную лодку, или звездолет. Мы тогда зачитывались Григорием Адамовым и ранними Стругацкими, затем пришла очередь Станислава Лема и Стругацких «зрелых», а потом… ну, много еще чего было потом. Воротами двор выходил на тихую улочку, знакомую мне, наверное, до последней трещины на асфальте — по ней изо дня в день десять лет подряд я топал в школу и обратно. Школа… что-то связанное с ней было у меня совсем недавно! Я вдруг отчетливо вспомнил урок истории и мою стычку с Елизаветой Владимировной.
Что это: сон? бред? Не бывает таких отчетливых снов. Не бывает такого логичного бреда. Может я уже «впал в детство»? Хотя вряд ли старики, находясь в том состоянии, ощущают себя детьми, просто их речь и поступки напоминают поведение малого ребенка. Да и по возрасту рановато мне… Я незаметно заснул.
Разбудил меня врачебный обход. Мой лечащий врач Анатолий Николаевич, обычно бодрый и жизнерадостный человек, — само воплощение здоровья и уверенности в себе, — нынче выглядел неважно. Он произнес всегдашнее:
— Ну, как мы себя чувствуем? — и попытался улыбнуться, но чересчур уж натянутой вышла улыбка. И, как я заметил, он избегал встречаться со мной взглядом.
«Плохи мои дела», — решил я.
Доктор подсел к кровати и принялся за обычные врачебные манипуляции: щупал пульс, прикладывал к груди холодный кругляш стетоскопа, или как там у них именуется прибор для выслушивания, давал указания стоящей рядом сестре. Покончив с этим, он, наконец, посмотрел мне в глаза.
— Ну как, доктор, плохо?
— Нет, нет, — поспешил ответить он, — все нормально. Вы так напугали нас ночью. Я, было, подумал, что у вас начинается кома. Вы что-нибудь помните?
— Кажется, я заснул и видел странный сон.
Это, как мне показалось, вызвало у Анатолия Николаевича неподдельный интерес.
— Какой сон? — Он как-то необычно посмотрел на меня, но я был слишком слаб, чтобы вникать в странности поведения собеседника и просто ответил:
— Я видел школу, своих ребят-одноклассников, нашу историчку…
— Ну, и что же тут странного?
— То, что это был… не совсем сон.
Мы стояли в коридоре у окна. Эдик Горецкий, суперменистый парень, успевший уже обзавестись роскошными усами, снисходительно поглядывал на меня. Эрудит, спортсмен и красавчик Эдик был признанным лидером класса и не терпел конкуренции.
— Так что ты там говорил насчет экстремизма, — насмешливо спросил он.
— Экстремизм, Эдик, это приверженность к крайним мерам, — спокойно объяснил я.
— Хорошо излагает, собака, — процитировал Ильфа-Петрова, стоящий тут же Паша Скворцов.
Паша, веселый и беззаботный малый, являлся душой общества, всеобщим любимцем. Эдик нахмурился.
— Нахватался терминов в энциклопедии, — бросил он небрежно.
Я пожал плечами и промолчал: думай, что хочешь. Паша неожиданно расхохотался:
— Нет, как он большевиков обделал, а! Елизавету чуть удар не хватил.
— Раскукарекался, петушок, — съехидничал Эдик. — Смотри, стукнет она в «органы», покажут тебе там экстремизм.
— Сейчас не тридцать седьмой год. Простят, — отмахнулся я.
Прозвенел звонок с перемены. Мы направились в класс.
Я оставался в центре внимания и продолжал ловить отовсюду взгляды: удивленные, насмешливые, даже сочувствующие, не было, пожалуй, только осуждающих. Одним, — самым важным, — одарила Лена Войтович, моя тайная и безнадежная любовь. В ее взгляде имелось всего понемногу: удивления, иронии и сочувствия, но главное — она обратила на меня внимание, наверное, в первый раз за много лет. Знакомы с Леной мы были давно, еще с детсадовских времен, даже, кажется, дружили в то счастливое время, но сейчас у нас не было, да и быть не могло, ничего общего. Она — отличница, профессорская дочка, — папа Лены преподавал математику в Политехническом, — а я… да что там говорить.
Весь следующий урок я поглядывал в ее сторону, хотя с моего места мог разглядеть лишь спину девушки и собранные в хвост волосы. Лена, наверное, не могла считаться красавицей — на конкурсе за звание «мисс класса», она заняла бы третье, а то и четвертое место. Ее, по-азиатски черные прямые волосы и чуть раскосые глаза давали основание предположить, что здесь не обошлось без толики восточной крови. Лена, даже в младших классах выделялась каким-то врожденным благородством, умением держать дистанцию. Редкий хулиган осмеливался хлопнуть ее по спине портфелем или дернуть за косички, рискуя получить в ответ порцию презрения. Вероятно, меня в ней привлекала именно недоступность, некий аристократизм. Мы с Леной существовали в «параллельных мирах», но сейчас, что-то подсказывало мне, параллели могли, математической логике вопреки, пересечься: было еще нечто такое в ее мимолетном взгляде, что мог уловить лишь поживший и кое-что повидавший человек. Я решил: удивлять — так удивлять, и на следующей перемене направился прямо к ней. Игнорируя ее подруг, я сказал:
— Лена, привет!
Прежде, чем ответить, девушка некоторое время разглядывала меня, видимо решая, как отреагировать на очередную выходку.
— Привет, — сказала она, усмехнувшись. — Разве мы сегодня не виделись?
— Да. Только поговорить некогда, все дела да дела, — тоном уставшего от жизни человека заявил я.
— Ты и так наговорил достаточно. Зачем тебе понадобилось дразнить Елизавету?
— Даже и не думал, просто с языка сорвалось.
Я устал от упреков, тем более, по столь ничтожному, как представлялось мне, поводу. Лена, похоже, была иного мнения.
— Ты ее здорово рассердил. Она может доставить тебе неприятностей.
— С какой стати? Не решила же она, что я диссидент какой-нибудь.
— Кто? — переспросила девушка.
Я, было, собрался объяснить значение этого слова, но передумал: решит еще, что умничаю перед ней, нахватавшись, по выражению Эдика, терминов в энциклопедии.
— Я хотел сказать: оппортунист. Или ревизионист. В общем, нехороший человек, редиска.
Лена рассмеялась.
— Почему «редиска»?
— Потому что, «нехороший человек».
Тут я сообразил, что «Джентльменов удачи» Лена не видела — этот фильм еще просто не существовал в природе.
— Чудной ты сегодня какой-то, Валера. Сам на себя не похож. С чего бы это?
— Не знаю. Должно быть, погода влияет, наверное, к дождю, — отшутился я.
Странный у нас получился разговор. Но я был доволен — первый шаг, а он, как известно, самый трудный, сделан.
Выйдя после уроков из школы, я чуть замешкался на ступенях крыльца, окидывая взглядом двор. Ничего здесь не изменилось за тридцать пять лет… Фу, ты! Ведь здесь не было еще всех этих долгих лет. Здесь не начало 21 века, а конец шестидесятых двадцатого. Мне только недавно исполнилось шестнадцать, я — ученик десятого класса и вся жизнь впереди.
Двор школы быстро пустел, я тоже направился к выходу. Сразу за воротами группа пацанов, шестой-седьмой класс, примерно, играла в «лянгу». Я невольно залюбовался игрой вертлявого малого, несомненно, двоечника и хулигана, вырвавшегося, наконец, с опостылевших ему уроков, и пребывающего теперь в своей стихии. Он подкидывал ударами ноги лянгу — кусок бараньей шкуры с длинным мехом и свинцовой бляшкой с внутренней стороны — сериями, без перерывов, что было весьма рискованно — один промах и все очки сгорели, начинай по новой. Куда там герою Виталия Соломина из «Зимней вишни», поразившего свою американскую дочку якобы виртуозной техникой этой игры. На самом деле тот демонстрировал простейший элемент, который у нас так и именовался — «простяшки». По правилам «классической» лянги, за серией простяшек следовали «виси» (удары ногой на весу, не касаясь земли), затем «пары» (удары поочередно внутренней и внешней стороной стопы), «люры» (удары из-под ноги с подскоком) и далее еще более сложные элементы, доступные лишь немногим «мастерам». Эта весьма популярная в наше время игра, в дальнейшем была напрочь забыта, как, впрочем, и многое другое.
