Читаем Наблюдатели онлайн бесплатно

Вот что более всего врезалось мне в память.

Жара. Видно было, как она легким облаком поднимается над мостовой.

Влажность. Липкий пот растекался по коже, как масло на горячей сковородке.

И злость. На всё и вся. Но больше всего на моих друзей — Хитер, Макса и Кларенса. Это они подбили меня на поездку в подземке. В последний день рабочей недели, когда все служащие муниципалитета «Франклин-сити» уходят с работы раньше — одновременно с учениками средней школы.

А я ненавижу толпу. Меня в метро калачом не заманишь. Обычно в пятницу меня подвозил на патрульной машине папа. Он работал в отделе охраны общественного порядка. Правда, последние полгода меня никто не подвозил домой. Вот я и торчал на вонючей платформе «Букер-стрит», зажатый толпой со всех сторон и мокрый от пота. И вот вам еще одна причина для злости.

Мой папа. Да если уж на то пошло, он — единственное, о чем я постоянно думаю. В школе, дома, когда звонит телефон… Он всегда стоит у меня перед глазами — хоть волком вой.

Но это же нечестно, если по делу. Во-первых, он был мужик что надо. Я так любил его! Во-вторых, он умер.

Шесть месяцев назад он ушел от нас, оставил мать и меня. Утром встал, оделся, поцеловал маму и попрощался. Когда она спросила, куда он собрался, ответил: «Домой».

Больше он не возвращался. К тому времени у него уже поехала крыша. Все началось с головных болей. Потом он стал вырубаться в самые неподходящие моменты. Потом стал забывать простейшие вещи, нес какую-то чушь, как младенец. Шел на прогулку, а оказывался в чужом бассейне в соседнем городке. Врачи как только его не проверяли! Они считали, что эта болезнь у него наследственная, но папа ничего не знал о своей семье. Он был круглым сиротой и понятия не имел, кто его родители и откуда они.

Стоило папе потеряться, мама обращалась к его старым друзьям из охраны общественного порядка. Они всегда привозили его домой. Ничего не скажешь, верные друзья!

Но в тот раз охранники вернулись ни с чем. Они обзвонили все отделения в округе. Постепенно поиск охватил всю страну. Была назначена награда каждому, кто сообщит, где видел папу.

Вскоре начались передачи по радио, а потом и по телику. Объявилась уйма людей, которые считали, что видели папу: то он ловил рыбу на Пальмовых озерах, то промышлял лосося, то прятался в пещере. Но все ниточки обрывались.

Мама пыталась не терять надежды, стала посещать психоаналитика. Она и меня пыталась затащить к нему, но я сказал: «Дудки!»

Долгое время я не мог спать по ночам. Стоило мне закрыть глаза — и передо мной появлялся папа. Он входил в мою комнату, сидел в ногах на кровати и улыбался. Я открывал глаза — и он исчезал. Я всячески уверял себя, что папа жив, но от этого не становилось легче. Ведь если он жив, значит, не хотел нас видеть. Или не помнил нас.

Когда его друзья из охраны сдались, я понял, что это конец: с такой невыразимой нежностью и состраданием они на меня смотрели. Если бы отца нашли, нам бы сразу стало известно об этом — его фотографию транслировали по всей стране.

Чего я только не делал, чтобы забыть его! Пел в хоре, стал школьным активистом, помогал маме по дому — лишь бы не думать о нем.

А самое жуткое было в том, что он не попрощался со мной. И повсюду мерещился мне. Он бросил меня, но не оставлял в покое. И злость помимо моей воли охватывала меня. И росла.

Я стоял в метро, и нахлынувшие чувства переполняли меня. Пот струился по шее. Майка вся взмокла. Приду домой, и мама заставит идти в душ. Нам надо спешить на передачу на местную телестудию. Ясное дело, снова говорить о папе.

Меня тошнило от этих телешоу. Очень надо, чтоб все тебя жалели! И еще изволь отвечать на дурацкие вопросы.

А в дополнение ко всем бедам мои друзья вели себя как последние идиоты: кривлялись и хихикали как дурачки.

Я отступил на шаг и увидел справа знакомую фигуру. Человек в синей рубашке устало плелся по лестнице на перрон, уткнувшись в газету.

Папа!

Сердце у меня чуть из груди не выпрыгнуло. Я круто повернулся, чтобы рассмотреть его. Тут он опустил газету, и я увидел пепельно-серое лицо незнакомца.

Опять. Сколько раз уже так бывало? Сотню? И каждый раз боль такая же, как в самый первый раз. Слезы подступили к глазам помимо моей воли. Не хватало еще разреветься. Я поклялся, что этому не бывать. Полгода я умудрялся не нарушать клятву и держаться.

Толпа на платформе разрасталась. Послышалось отдаленное громыхание. Чуть нагнувшись к краю платформы, я разглядел два прожектора в глубине темного тоннеля.

Поезд с визгом выскочил из тьмы. Вагоны были набиты битком. Двери открылись, и сзади стали напирать.

Вспышка воспоминания. Я мчусь с папой к поезду. Мне пять лет. Папа первым подбегает, встает в дверях, расставив руки и ноги буквой Х, и держит их, чтобы не закрылись. Двери дергаются, и я кричу. Я кричу, потому что боюсь, что он умрет…

Хватит! Хватит все время думать об этом.

Хитер и Кларенс первыми вваливаются в вагон. Мы с Максом едва успеваем. Двери закрываются прямо у нас за спиной.

Хитер с трудом дотягивается до верхней перекладины. Над ней качается верзила, тыча ей газетой прямо в лицо. Кретин рядом со мной, должно быть, позавтракал червями с чесноком. От этого запаха можно одуреть.

Поезд набирает скорость, и я умудряюсь развернуться. Теперь я уперся носом в дверь. Уставившись в окно, я стараюсь не дышать. Меня вот-вот вывернет наизнанку.

И тут поезд останавливается. В тоннеле холодина. Флюоресцентные лампы над головой мигают и вырубаются. Вагон погружается в кромешную тьму. Со всех сторон раздаются мучительные стоны.

Клаустрофобия.

Я весь холодею. Я никого не вижу вокруг, но о отчетливо слышу тяжелое дыхание пассажиров. Обступили…

Где мы?

Между «Букер-стрит» и «Диэфилд-стрит».

«Гранит-стрит».

Вспомнил. Это старая, заброшенная станция где-то совсем рядом. Мы мальчишками любили глазеть на нее. Длинная платформа, освещаемая тремя голыми лампочками. Грязные кафельные плитки с названием «Гранит». Желтоватые стены, все в граффити. Платформа, словно толстым ковром, покрыта пылью.

Смотри!

Да не напрягайся… Не думай об… огнях.

Огнях?

Там, за окном.

Платформа, стены, пол. Все сияет и светится. Как на съемках кино. Верно. Здесь и в самом деле частенько снимали кино. Но не могли же они устроить все в мгновение ока. Я протер глаза, мигнул пару раз.

Клаустрофобия. Паника. Мерещится черт знает что.

Нет, не развеялось.

Со стен вопит реклама. Я о таких фильмах и не слыхивал. Странные имена. Совершенно бессмысленные фразы. И люди. Множество. На всех какие-то странные одежды. Не то чтобы безобразные, а так… прикольные. Цвет, покрой брюк, длина юбок…

Полный отпад.

На стене цветными плитками было выложено название станции: «86-стрит».

Да нет. Это же «Гранит-стрит»!

Люди на платформе задвигались, направляясь к двери в середине нашего вагона. Дети визжали, заглядывая в наш вагон.

А в вагоне стояла кромешная тьма. Я ощущал присутствие людей, я слышал их дыхание. Но никого не видел. Ни единой души. Несмотря на яркий свет за окном.

Как такое может быть?

Свет с перрона не проникал в вагон, словно вагонные стекла его одновременно поглощали и отражали.

Я открыл рот, чтобы хоть что-нибудь сказать — не важно что.

Как вдруг справа — уууф!

Дверь посередине вагона открывается. И в нее врывается…

Свет?

Не просто яркий — слепящийсвет. Огромный столб света.

Наконец я смог разглядеть лица пассажиров. Я жадно впился в них, чтобы прочитать то же потрясение, подтверждение тому, что не я один вижу все это. Но ничего, кроме скуки, я не увидел. Вялое раздражение. Как если бы ничегошеньки не случилось.

Сквозь толпу пробиралась фигура. Знакомая. Я видел этого человека раньше. Еще на перроне. Такой тощий унылый фитиль, от которого за версту веет тоской и страхом. В руке он сжимал квадратик голубой визитки. Он весь так и сжался в сиянии света. Но при этом широко улыбался.

Толпа на платформе одобрительно загудела, приветствуя его. Тип с визиткой замигал, а когда глаза чуть свыклись с сиянием, он шагнул из вагона наружу. По щекам у него струились слезы.

Толпа тут же поглотила его. Все хлопали его по спине, обнимали, целовали. Он чуть не потерял шапку. Визитка, кружась в воздухе, полетела на землю.

И тут дверь закрылась. И вагон снова погрузился в кромешную тьму. Поезд дернулся и снова остановился. Впереди замигали и вспыхнули резким зеленовато-белым светом прожектора головного вагона.

— У нас некоторые технические сложности… — раздался голос в репродукторе.

Поезд двинулся. Передние огни снова замигали и погасли.

Я не отрываясь смотрел на станцию. Ликующая толпа вела новоприбывшего вверх по лестнице. На платформе остался всего один человек. Он стоял не шелохнувшись и смотрел на наш поезд.

Крик вырвался у меня из горла. Я вцепился в резиновые прокладки между дверьми и яростно пытался раздвинуть их, хотя поезд набирал скорость.

И тут мой отец увидел меня. Он стоял и махал мне рукой, пока поезд не скрылся из виду.

Папа!

Слово взорвалось у меня в голове. Такого быть не может. Но это так! Это был мой отец. Он видел меня. Папа жив!

БУМ! БУМ! БУМ!

Это я колочу кулаками по двери и кричу пронзительным, прерывающимся голосом:

— Стойте!

Теперь все глаза обратились на меня. Парень, от которого разило чесноком, отшатнулся с перекошенным от ужаса лицом.

Станция уже исчезла из виду. За окном мелькали грязно-серые стены тоннеля, освещаемые редкими лампочками.

— Следующая станция «Диэфилд»! — разорвал тишину голос машиниста по громкоговорителю.

Все это сон.

Но разве можно видеть сны широко открытыми глазами?

Еще как! Это называется стресс. Из-за стресса увидишь все что хочешь. Типа мужика в синей рубашке. А может, у меня шарики за ролики заходят? Готов биться об заклад, мои друзья так и думают. Это же написано на их вытянутых физиономиях.

Поезд сбавил скорость. Мы подъезжали к «Диэфилд-стрит». Моя остановка следующая. Я чувствовал себя разбитым. Надо выбираться отсюда. Лучше дойти до дома пешком.

Едва двери открылись, я выскочил на перрон и что было сил дунул к выходу, перепрыгивая через три ступени, пока не выскочил на свет божий.

Добежав до угла Диэфилд-стрит и Орфея, я услышал знакомый голос, окликнувший меня сзади:

— Дэвид!

Хитер! Кто же еще? Как она здесь очутилась?

ШШШШЗ!

Машина, резко крутанув, промчалась мимо, визжа тормозами. Я отшатнулся и врезался в светофор. Хитер подбежала ко мне:

— С тобой все в порядке?

Нет.Ну не мог я рассказать ей, хоть убей. Это же дурдом. Мне надо побыть одному.

— Все путем, — отбоярился я. — Увидимся.

— Дэвид, какая муха тебя укусила? — удивленно спросила Хитер.

— Никакая, — рявкнул я. — Что ты плетешься за мной?

— Ты что, забыл, что мы живем в одном доме? Мне в ту же сторону.

— А зачем сошла на остановку раньше?

— Еще и виновата. Спасибо! А что было делать, когда ты — спокойнейший парень на свете — стал колотить в дверь вагона и орать как резаный? Я ж все-таки не чужая, вот и дунула за тобой. И, слава богу, вовремя. А то б точно угодил бы под машину. И вот благодарность!

Везет как утопленнику. Хочется хоть раз побыть наедине с собой, чтоб не рехнуться, и на тебе: у меня на хвосте первая сорока франклинской средней школы.

— Я пошутил, — говорю.

— Хороши шуточки — орать «Стой!» в тоннеле, где нет ни души!

— Я хотел задать жару пассажирам, чтоб они решили, что я псих, и отодвинулись. А то сдавили — не продохнуть.

— Ври да не завирайся!

Я повернул на Виггинс-стрит. Оттуда до дома рукой подать.

— Послушай, Дэвид, — зудела у меня за спиной Хитер. — Тебе надо выговориться. У тебя сейчас нелегкие времена… Ну, сам понимаешь… папа, и все такое…

Я резко притормозил:

— А с какой стати ты сюда моего отца приплела?

— Да так… Я просто хотела сказать… Ты сам не свой с тех пор… Ты и сам знаешь.

— Послушай, а тебе не кажется, что тебя это не касается? Не твое собачье дело, даже если у меня стресс и я вижу всякое такое и хочу побыть наедине с собой?

— Видишь всякое такое? Что именно?

— Тебе так уж интересно? Хочешь быть моим психоаналитиком? Ну так слушай, что именно: своего папу! На платформе на «Гранит-стрит»! Как? Довольна?

Стоп.

Что я несу? Ах ты, черт. Что я сморозил? Я готов был сквозь землю провалиться. Мне хотелось, чтоб время пошло вспять, чтоб вернуться в школу и к этой чертовой подземке близко не приближаться.

Но слово не воробей, да и Хитер не из тех, у кого в одно ухо влетает, а в другое вылетает.

— Ты видел своегопапу?

У меня все в глазах поплыло. Шум улицы куда-то пропал. В голове гудело так, будто грохотал приближающийся состав. Я видел только возбужденно блестевшие глаза Хитер.

— Я слушаю, Дэвид, говори. — Она дотронулась до моей руки.

Одна половина меня готова была бежать куда глаза глядят, но мои пальцы сжали ее ладонь. Я действительно заговорил. Рассказал ей все как было, до мельчайших деталей, надеясь, что это и в самом деле принесет мне облегчение.

Все это время Хитер пристально смотрела на меня. Когда я замолчал, она прислонилась к стене и только протянула:

— Вот это да…

— Ты обещала никому не говорить, — напомнил я. — Ни слова!

Хитер молча кивнула.

— Я понимаю, тебе это кажется полным бредом.

— Да нет, что ты, — ласковым голосом пробормотала она.

— Ты так не думаешь?

— У меня только один вопрос. Сколько ты спишь?

— А это еще к чему?

— Я где-то читала, что, когда взрослеют, нуждаются в дополнительном сне. А у тебя как раз этот самый возраст. Понимаешь, такой специфический период, особенно у мальчиков. Посмотри на Макса, на что он похож…

Она не поверила ни одному моему слову! Я готов был убить ее.

Я помчался к дому, предоставив ей бубнить всю эту чушь самой себе.

Когда я вбежал в подъезд, ее рядом не было. Я пересек вестибюль и вызвал лифт. Над дверцей на металлической панели горела цифра 12. Лифт стоял на двенадцатом этаже. Пока он спустится, Хитер будет тут как тут.

Я решил добраться до своей квартиры пешком — мы живем на пятом этаже. Проход на лестницу за железной дверью, которая закрывается на ключ. Я побежал к двери, на ходу вынимая ключи.

В этот момент дверь с лязгом распахнулась, больно ударив меня по руке. Из двери вывалился человек с грязной бородой, в длинном поношенном пальто.