Читаем На улице, у реки, везде онлайн бесплатно

Не знаю, много ли, если человеку стукнуло 27. Я считаю субъективно, — много. Это, по-моему, такой возраст, когда надо переходить от слов к делу, иметь за душой «нечто», вроде твердой почвы под ногами, чтобы стоять крепко и не сбиваться с пути. Раньше эта мысль сидела во мне не словами, а чувством. Я завидовал Гайдару, который в 15 лет… Завидовал Добролюбову, который в 25… Это чувство копилось, копилось и, р-раз, родилось убеждение. В один прекрасный день. Мне тогда стукнуло 27. И я сочинил такую фразу: «…мне надоела трепотня».

Не знаю, как там на других студиях, а на нашей «трепачей» хоть отбавляй. Вообще-то я не против того, чтобы поговорить, но говорить так, как «трепачи», не хочу. Конечно, если бы ТВ не было новым искусством, то к нему «трепачей» примазалось бы меньше. Но к любому новому искусству, пока люди «разбираются» в нем, всегда примазываются проходимцы и жулики, и ТВ здесь не исключение. К тому же студий развелось по стране видимо-невидимо, по последним данным, около ста сорока.

Не знаю, как на других ТВ, но у нас работают многие из тех, кто не смог работать в газетах, а на ТВ держатся лишь потому, что тут легче скрыть свою бездарность…

И вот в один прекрасный день я не пошел на 36-й. «36-й» — это небольшой магазинчик, где за 36 копеек можно выпить стакан вин, и потом «почирикать» об искусстве, послушать трепотню, в которой каждый умнее всех и слушает только себя даже во время пауз. Я не обобщаю, боже упаси!.. И на 27-м году жизни, когда я с головой влез в телевидение, кибернетику и историю нравственности, мне, конечно набили оскомину. «Не все», а как раз те, кто с пеной у рта требуем с меня «деньги, деньги, деньги…» за равнодушно, только ради денег сделанный материал о мире, совести, о войне или дружбе.

Я бы не платил за передачи на эти темы ни копейки, чтобы проверить, ради чего они на самом деле делаются, и вообще такие пер. — дачи надо делать бесплатно. Тогда, наверное, «трепачи» перестали бы браться за такие темы. Иного выхода я не вижу, потому что в кино прокат фильма определяется кассовым сбором, а за ящик, именуемый телевизором, платят один раз.

Но когда я, понимаете, я, сказал об этом на летучке, меня высмеяли. Сказали: «Это черт знает что!» Я не вру, честное слово! Ведь вы смотрите наши передачи и ругаете их, правда? Вот видите! А корень зла — в «трепачах!». Это я вам говорю!..

Один «трепач» с нашей ТВ сделал фильм о герое-генерале, замученном фашистами. Тема, как говорят, актуальная, и «трепач» знал, за что браться. Вот он и сколотил фильм, а потом выкачивал из «конторы» деньги, деньги, деньги, даже судился с нами…

У меня же мысли «о войне и мире» — это моя идея-фикс Мне тяжело и неудобно смотреть фильм о замученном фашистами герое, зная, что фильм этот сделал «трепач». «Я, — говорит, — жениться хочу. Мне гроши нужны…» Но при чем здесь генерал, хотел бы я знать Ведь герою-генералу за подвиг не платили, говорю я, а надо мной смеются, как над последним идиотом. Еще и поэтому я говорю теперь мало.

Но я не специально для «них» держусь… И если уж, действительно, человеку, чтобы не остановиться в своем, так сказать, развитии, нужна «среда», то на «их» среду, извините, я плевать хотел с высокой горки. Как-нибудь уж без нее. Местный оркестр никогда не заменит мне скрипичный ансамбль Реентовича.

При современном развитии техники передачи информации, можно, например, настроить транзистор на ту волну, которая мне нравится, и слушать то, что хочу. Кроме того, можно читать книги… Без музыки и книг я и жить не могу.

А самое главное, с детства, с пеленок, у меня страсть к сказкам. Когда я приезжаю в отпуск домой, то земляки удивляются. Оказывается, я ну ни капельки не изменился. И все из-за сказок. И у меня самого такое ощущение от моей собственной жизни, словно вся она — сказка, которую я пишу каждый день. Говорят, что это — плод моего «таланта», «воображения». Не знаю. Может быть, и так. Я сомневаюсь… Потому, что если бы это было так, то ко мне больше бы прислушивались. А на самом деле — одни смешки.

И потом, я считаю, что человек не имеет права заявлять: «я талантлив…» Он имеет право сказать: «люблю эту работу», «я честен» Но о собственном «таланте» говорить нельзя… Вот попробовали бы сами «прислушаться» к самым обычным вещам, и тогда у каждого была бы, как у меня, своя «сказка». Для этого надо медленнее, как дети, ходить по улицам. И вообще не надо ругать детей, когда они идут рядом со взрослыми и, казалось бы, отстают. На самом деле они не отстают. Просто они прислушиваются. А остановиться и прислушаться — это вовсе не значит идти медленнее. По-моему, наоборот. Это еще вопрос, кто ходит медленнее… Одного гонит стремление разбогатеть, другого — деловое свидание, третьего — очередная женщина, но это все не та скорость, которая нужна человеку. И не надо никакого особого таланта, чтобы ходить по улицам нормально. Нужна честность, и тогда получится сказка. На столе стоит кислая-прекислая капуста, а я думаю, что это виноград, самый дорогой виноград, мой виноград. Знаете, помогает. Попробуйте… Только не думайте, что это гибрид капусты с виноградом, ішаче ничего не получится. И если вы на 27-м году жизни не станете закапывать в землю круглый подшипник с надеждой, что из него вырастет трактор, то мне с вами не о чем разговаривать. И не обзывайте меня ребенком. На 27-м году жизни мне это — во как! — надоело.

У реки Якутами Ооно обернулся и увидел нагую женщину, вся кожа с нее слезла и несгоревшим оставалось только то место на талии, которое раньше было закрыто поясом. Все нагие, черные, с облезшей начисто кожей. Тысячи людей испарились, а десять человек, которые шли по мосту, оставили свои тени, навсегда отпечатанные на перилах и покрытии. Улицы были завалены обгорелыми черными трупами…

Можно читать, качать головой, сжимать кулаки, скрипеть зубами и очень нравиться себе: ах, какой я хороший! Ведь возмущаться по такому поводу — это же благородно. А можно сказать, что «иногда надоедает читать про „это“», у меня в редакции так и говорят. Можно обозвать кого-нибудь за эти страсти-мордасти ребенком. «Детство — это несерьезно…» Детство — это несерьезно?.. И я бы с удовольствием дал сейчас по морде какому-нибудь мошеннику, который читает такое и чувствует себя «непричастным». Стоит дать, даже если он не имеет к «этому» прямого отношения. Любой мошенник имеет какое- то отношение обязательно. Дайте мне какого-нибудь мошенника!..

Помню панно Маруки. Павильон стоял в большом зеленом парке, рядом с детской площадкой, я привел туда всех друзей, но сам второй раз смотреть не мог, не полюбуешься, а не поднимая головы, чтобы не видеть панно, дошел до столика, расписался в книге отзывов, попросил, как многие, чтобы панно показали мошенникам, и долго сидел на скамейке у павильона, смотрел на детей, они прыгали через скакалку, их в павильон не пускали. Так же, как смотрю сейчас. И мне не хочется, чтобы с меня срывали кожу. Я очень люблю себя и боюсь порезать мою босую ногу о бутылочный осколок. На пляже битого стекла много…

Волны набегают белыми ниточками.

У самого края воды, боком к реке, стоит девушка.

Она прыгает через белые ниточки волн, как прыгают дети через скакалку. Бронзовые мокрые плечи блестят под солнцем. Струятся цвета спелого хлеба волосы.

Девушка зашла глубже и поплыла, и Дима поплыл рядом, немного позади нее. Она надеялась, что он отстанет, не выдержит, как вчерашний парень, который все «подбивался» к ней, но этот не отставал и плавал, по-видимому, лучше, чем она, и тогда она побледнела от волнения, а ему это еще больше понравилось. Они хотели доказать реке, что не такая уж река хозяйка, но у самой середины повернули обратно. Было ясно, что реку они переплывут, этого уже достаточно. а напрасно уставать не хотелось. Пусть река бежит себе, все равно не остановить, пусть гордится; они тоже хозяева и тоже сами по себе.

Они плыли не торопясь, прислушиваясь к тишине и к собственному дыханию, следили, как солнце прыгало с волны на волну, отдыхая полной мерой, а Дима вспомнил Якутами, и ему почудилось, сейчас, на этой глубине, кто-то схватит за ногу, утопит в тяжелой серой воде, уволокет, выпустит только тогда, когда все будет кончено, и его выловят где-нибудь далеко отсюда, раздутого и синего, как вчера вытащили там, у берега, одного парня, и все сбежались смотреть. Дима стал подтягивать ноги к животу, будто это могло спасти, и поплыл быстрее. Девушка с золотыми волосами, его сокровище, была рядом, это успокаивало, и он очень не хотел, чтобы она знала, о чем он думает. Но если бы то, о чем он думал, случилось, все оборвалось, рухнуло, и люди кинулись к реке, срывая с себя черное, горящее платье, Дима кинулся бы спасать эту девушку, только ее, хотя сейчас, на какой-то миг, забыл о ней. А, может быть, она спасла бы его, кто знает. Так они добрались до тех, кто плавал у берега, и теперь Диме не было страшно, хотя река и люди по-прежнему могли исчезнуть…

На берегу девушка исподтишка, долго смотрит на Диму и думает, почему он дышит так тяжело, ведь он хорошо плавает, почему он не заговорил с ней. Дима сидит, обхватив колени руками, и понемногу успокаивается. Вьются вдоль берега белые ниточки. Солнце сияет новой лампой Алладина. Дима замечает лукавый взгляд девушки и молча, про себя, благодарит ее за этот взгляд. Девушка устроилась недалеко, она бьет ребром своей крепкой ладошки по сухожилию колена, и нога вздрагивает. Сильные нервы!.. Дима ударил по своему колену, нога даже не шевельнулась. Он ударил еще раз, и снова ничего не вышло. Значит, нервы никуда не годятся.

Он подошел к ней через полосу горячего мягкого песка и сказал, что выбирает ее королевой и что теперь она должна, как хорошая настоящая королева, такие только в сказках бывают, пусть хоть одна будет в жизни, отвечать за все, что делается на свете, за всех этих людей, детей и взрослых, и за этот пляж, и за реку королева должна отвечать. Но королева, сильная красавица с ленивыми руками, ничего не поняла. Ей хотелось, чтобы этот чудак познакомился с ней, его она не «отшила» бы, даже если бы он сказал ей такие же слова, какие говорил вчерашний парень, теперь они звучали бы по-другому.

— Послушайте, королева, — сказал Дима. — Я еще вернусь. Пусть здесь все будет в порядке… — и пошел одеваться, ему нужно было идти на работу.

Факир убегал от Кибера. Факир ничего не делал бесплатно. Конечно, он все мог, но ничего не делал бесплатно. Он был добрым до известных пределов, за которыми он уже ничего не делал. Он говорил в таких случаях:

«…Не умею». А ведь умел, черт его побери!.. У Факира была Волшебная Шкатулка. Она открывалась каждое воскресенье в середине дня, и несколько тысяч детей знакомились с ее содержанием. Факир открывал Волшебную Шкатулку сам, а чтобы ему больше верили, приклеивал к своему лицу бороду. И он в одно и то же время появлялся в каждом доме, а дети не удивлялись, потому что им казалось, что Факир пришел только в этот дом, только в этот. Подергать Факира за бороду никто не мог, потому что Факир сидел по другую сторону маленькой прозрачной стенки, но это не беда, все равно дети верили Факиру. И когда однажды, тоже в воскресенье, за прозрачной стенкой не оказалось ни Факира, ни Волшебной Шкатулки, дети пришли в ужас. Они решили, что Факир серьезно заболел. А на самом деле, в этот момент. Факир убегал от Кибера. Он заперся в монтажную и не хотел выходить и не хотел открывать Волшебную Шкатулку ни за что на свете. Только разве рублей за 60–70. Но ему заплатили в этот день меньше, и Факир решил отомстить «кому-то», а отомстил детям, которые любили бескорыстного доктора Айболита, отправившегося в Африку лечить зверей совершенно, как гласит предание, бесплатно. Дети были уверены, что за «такое» не надо платить, а Факир был для них другом доктора Айболита. Бедные дети, они думали, что сказки-то Факир сочиняет сам. А они были чужими. Кибер устал кричать и пошел закрывать гонорарные листы и звонить заведующему облоно, который должен выступить перед детьми постарше и поздравить их 1-го сентября с новым учебным годом.

А между тем счетчик Гейгера стучал все громче — приближалась пятнадцатая минута девятого часа по-токийскому времени, и стены «конторы», оранжевые от солнца, становились красными.

Эту пятнадцатую минуту приблизил на какое-то одно мгновение Факир. Ведь каждая подлость радиоактивна, и каждая приближает нас к пятнадцатой минуте, и каждое доброе дело отделяет, отделяет. А «та» бомба была до отказа напичкана разными подлостями, это была бомба «Большая Подлость»…

Из монтажной вышел Факир. Он посмотрел на гонорарные листы, и понял, что теперь ничего не изменишь, и что в следующее воскресенье ему придется открыть «шкатулку» и за 50 рублей, потому что это тоже все-таки, как-никак, деньги. Большие черные глаза Факира были грустными, но никто не догадывался об истинной причине грусти Факира, а дети думали, что он заболел и уже просили пап и мам написать Факиру заботливые нежные письма. Дети не догадывались, что в следующее воскресенье Факир воскреснет за 50 рублей, и в следующее воскресенье им предстояло страшное потрясение, вроде того, когда воскрес Христос (я не знаю, за сколько воскрес он). Сам Факир относился к своему возрождению очень обычно, и он ждал, со стороны Кибера, просьбы о том, чтобы «шкатулка» в следующее воскресенье все же открылась… Наконец, Кибер сказал:

— Послушайте, Владимир Иванович. В это самое время сбросили бомбу. На Хиросиму. Минута в минуту…

Факир посмотрел на свои часы и покачал головой.

— Скажите, пожалуйста, — грустно улыбнулся Факир. — Сколько же сейчас времени?.. — а спросить-то он хотел о «кровных» 50 рублях.

Он посмотрел на часы Кибера:

— У тебя точные?.. — и слегка тронул длинную стрелку своих точно на пятнадцать минут четвертого. — Скажите, пожалуйста!.. — он всплеснул руками и совсем загрустил.

— Н-да, — сказал Кибер. — Н-да… А я чувствую себя виновным