Читаем На самых дальних... онлайн бесплатно

— А Олег Петров женился!

Нет, мы не ослышались. На пороге нашего «нумера» с великолепным видом на бухту Золотой Рог стоял не кто иной, как наш друг и товарищ, пограничный лейтенант Владимир Матросов. Два огромных чемодана и неизменное ружье в шикарном, желтой кожи, чехле — все это покоилось у его ног как весомое доказательство свершившегося. Твердым шагом в безмолвной тишине прошел он на середину «нумера», совсем как в пьесе «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя.

Как и положено по пьесе, мы вскочили о кроватей и изобразили финальную немую сцену. А что нам оставалось делать? Такого убежденного холостяка, такого дисциплинированного офицера, как наш Олег Петров, надо было еще поискать.

Первым опомнился Витенька Тарантович.

— В отпуске женился?.. — спросил он упавшим голосом.

— В поезде.

— В каком еще поезде? — был мой неуместный вопрос.

— Москва — Владивосток.

Матросов, конечно, был в своем репертуаре и упражнялся в лаконизме: пришел, увидел, полюбил, женился.

— Постой, постой, ничего не понимаю! В субботу мы вас провожали с Ярославского, вчера вылетели сюда самолетом… — Стасу Прокофьеву надо было все это еще переварить. Рассудительный он у нас товарищ.

— А что тут понимать? — сказал наш Суворов. — Сели в поезд. Познакомились. Полюбили. Ну и…

— Все верно, — оживился вдруг Стас. — Поезд идет семь суток, сегодня как раз следующая суббота. Все совпадает. Вот.

— Ничего не совпадает, — сказал Валька Альзоба. — Был один человек — Олег Петров, а теперь их двое…

— А где они расписались? — наивно поинтересовался Витенька Тарантович.

— А-а! — махнул рукой Валька. — В своей записной книжке. Какое это имеет теперь значение!.. Как она?

— В порядке, — ответил Володька солидно.

— Везет же человеку, — сказал Витенька Тарантович. — Верно, Дима?

Единственный человек, с философским спокойствием взиравший на нас, позволил себе улыбнуться.

Когда сегодня утром наша шумная компания прямо с самолета ввалилась сюда, в этот «нумер», где он спал, он не обиделся, он так же мило улыбнулся и встретил нас как хлебосольный хозяин. Выпускник нашего училища, он прослужил уже лет пять на южной границе и щеголял в звании старшего лейтенанта. Был он еще молод, но катастрофически быстро лысел, что не мешало, однако, оставаться ему весельчаком и относиться к себе с той долей иронии, которая всегда притягивала и располагала к нему всех знакомых и незнакомых.

Так вот, Дима Новиков очаровательно так улыбнулся и ответил Тарантовичу, что от такого везения он недавно едва ноги унес.

Мы помолчали. Что там ни говори, а Володькин сюрприз навел нас на грустные размышления, и поняли мы вдруг, что это неизменно ждет каждого, и… «Кто же следующий?» — приблизительно так думал каждый из нас в то первое во Владивостоке утро, когда город только пробуждался, а порт уже жил своей обычной жизнью, и отсюда, из окон нашей скромной гостиницы, идеально открывалась эта картина. Довелось мне повидать и Каспий, и Балтику, и Черное море, но все это вдруг померкло перед зрелищем более впечатляющим. Сапфировая гладь воды, четко расчерченная белоснежными бурунами морских трамваев, уходящих на Эгершельд и на Русский остров; проткнувшие нежную синеву неба стрелы массивных портальных кранов; неуклюжий док, выползший на средину бухты и сверкающий ослепительным светом электросварки; неистовое множество пароходов, сейнеров, буксиров, барж, — все это двигалось и говорило каждый своим языком. И в этом сонме то исчезал, то появлялся одинокий белый парус, маленький и легкий, как чайка, летящая навстречу солнцу. И невольно мыслями и вниманием нашим безраздельно завладел он, этот белый флажок, и мы уже с неподдельным волнением следили за ним, будто был он сама наша судьба, еще неясная, но в трудностях, в борьбе, в пути…

Город встретил нас по-летнему ярким солнцем, загорелыми улыбчивыми лицами прохожих, обилием бананов и арбузов, веселым треньканьем трамваев, густо облепленных полуголыми мальчишками. Впрочем, удивляться нам здесь не пристало. Ожидаемую картину сурового, необжитого края сменили вдруг мягкие океанские субтропики, а вместо провинции глухой предстал перед нами вполне современный город, веселый, уютный, несколько необычный, с разудалостью бородатых китобоев с флотилии «Алеут» и джентльменской обходительностью моряков торгового флота. С атмосферой романтики и бродяжничества, неуемной жажды дорог, открытий, приключений и прочих атрибутов неустроенной походной жизни.

Нетрудно догадаться, что все это как нельзя близко пришлось нам по душе, ибо мы тоже были молоды, полны сил и мечтали о трудностях, лишениях и подвигах. Нас просто взвинтил этот первый субботний день, и мы жаждали, жаждали лишь одного — быстрее оказаться там, за чертой горизонта, в числе всех «презревших грошевой уют».

С легкого этого настроения мы нанесли визит нашему семейному другу в гостиницу «Золотой Рог» и великодушно простили ему «измену», а потом поиронизировали (что уже совсем не этично) над Димкиной мечтой окопаться после солнечного Кавказа в теплом Приморье. Потом нас могли видеть и на берегу Студенческой гавани, и на стадионе, и в кинотеатре «Приморье», и в ресторане «Арагви», и, наконец, на танцплощадке в парке. Мы торопились сжечь мосты, не ведая о том, что впереди у нас еще целая неделя ожидания, семь таких же взбалмошных, праздных и… тягучих дней. С утра мы часами слонялись по штабу — ловили новости, потом обедали, ходили в кино, на танцы, валялись на пляже, встречались с девушками, были еще частицей этого веселого города, но нами уже безраздельно владела дорога, и мы с нетерпением ждали своей судьбы.

И вот на седьмые сутки она явилась перед нами… в образе майора из отдела кадров. И указка в его твердой руке забегала по огромной, во всю стену, карте. И замельтешили перед глазами острова и полуострова, моря и архипелаги — неизведанные, необжитые, белые наши материки с алыми флажками далеких пограничных застав. Ветер свободно проникал в раскрытые окна, шуршал калькой на столах, но совершенно нечем было дышать. Даже на госэкзамене я так не волновался. Стас стоял рядом и стирал с лица обильный пот. Остальных я не видел. Они были за моей спиной.

— Приморье, Сахалин, Камчатка, Чукотка, Курильские острова, — бесстрастным голосом перечислял майор.

Нет, нас не торопили с ответом.

— Подумайте, — сказал майор, — ваше право, подумайте.

— Подумаем, — пообещали мы и вышли из штаба.

С бухты тянуло разными морскими запахами, чем-то острым, как нашатырь. По крайней мере, здесь можно было отдышаться и прийти в себя.

В сквере напротив нас ждал Димка.

— Ну как? — спросил он.

— Да так, — ответили мы небрежно. — Надо подумать.

Мы зашли в «Арагви», заказали обед и стали думать.

Так прошло битых два часа. В яростных спорах о рыбалке, об охоте, о бурых и белых медведях, о вулканах и гейзерах, о теплых и холодных течениях, о китах, об альпинизме, об айнах, о Головнине, Крузенштерне и об игре в пинг-понг были основательно исчерпаны наши скромные познания в географии, зоологии, ботанике и прочих науках, но согласие наше было призрачным, и надо было еще крепко думать, и тогда слово взял лейтенант Матросов, он же — наш казначей.

— Вот что, друга, думать больше не будем. Думать больше не на что. Тити-мити не позволяют. А скажу я вам одно: уж если мы приехали на ДВК[1] (Матросов любил употреблять аббревиатуры), так и надо не трепаться, а ехать на самый дальний ДВК.

Такую вот содержательную речь произнес наш казначей.

— Ну а точнее? — спросили мы.

— На Курилы.

Потом была тишина, правда относительная. И уязвленный Стас сказал не без оттенка зависти!

— А ведь он прав, черт подери!

— Он прав! — вскричали мы. — Владимир Матросов, вы — гений!.. Качать лейтенанта Матросова!

Мы медленно брели вдоль набережной. Мы провожали закат — быть может, последний для нас в этом городе, — и ту одинокую розовую яхту у самого горизонта провожали мы, и эту Студенческую гавань, уплывающую куда-то за гаснущим солнцем, и нарядных девушек, и прохожих, но грусти не было, как не было и сожаления, ибо потери в этом возрасте неощутимы и с лихвой компенсируются ожиданием будущего. Так вот, были мы веселы и беззаботны в тот вечер, и лишь один Димка непривычно задумчив. Что-то, видно, потемнело на безоблачном его горизонте. Но что? Разве голубое Приморье не лежало в его правом кармане вместе с назначением?..

Закусить и собраться на танцы было делом пятнадцати минут. Правда, мы с Матросовым что-то замешкались в «нумере», кажется, искали бриолин. Володька открыл один из своих «купеческих сундуков», и — о небо! — он оказался полон гражданских шмуток. Когда, где (тысяча вопросов!) он собирался все это носить?

Но вопросов не последовало. Мы многозначительно переглянулись.

— А если…

— Идея! — Он понял меня сразу.

Мы вышли из гостиницы, чуть изменив походку. Мы слегка пустили пыль в глаза своим военным товарищам. Сегодня был наш вечер.

— Стиляги, — сказал Стас. А что он мог еще сказать?

Но, к сожалению, так расценили и на танцплощадке. Когда мы были на достаточном удалении от своих, какие-то предприимчивые немногословные мальчики пригласили нас выйти.

— Выйдем, — сказали они и, не оглядываясь, прошли вперед.

— Минутку, — сказали мы своим дамам, — извините, — и вышли из освещенного круга. Мужской закон.

Их было гораздо больше, чем мы ожидали. Они стали полукругом, отрезав нам все пути отступления, оставляя за нашей спиной лишь темный клочок набережной и маслянистые воды бухты. Сообразительные ребята, ничего не скажешь.

— Вот что, мальчики, — сказал один из них, нахального вида тип, испещренный наколками. — Или вы ай момэнт хиляете отсюда к… или… мы слегка обновим ваши паспорта. Эй, синий пиджак, вытащи руку из кармана! — Это уже относилось персонально ко мне.

Надо ли говорить, что вся наша мужская гордость плюс офицерское достоинство, скрытое модным барахлом, бурно восстали против этого насилия. Но… опрометчивость могла нас погубить. Тут надо было действовать только наверняка.

— Может, договоримся? — спросил Матросов вполне миролюбиво, но мне шепнул: — Сбей правого, отходим назад…

«Отлично, — подумал я, воодушевляясь, — отлично. Лейтенант Матросов правильно понимает задачу… Только почему назад? Сзади вода. Может, патруль?» Верно, впереди у веранды прохаживался военный патруль. Черт! Придется купаться. На всякий случай я вспомнил о документах.

Наши противники не приняли предложения. Фонарь, раскачиваясь под ветром, на секунду выхватил из мрака их лица, и я нащупал взглядом челюсть правого, достаточно мощную челюсть.

— Ну?! — угрожающе спросил испещренный наколками, и полукруг безмолвно придвинулся.

Всё. Руки были развязаны. «Врагу не сдается наш гордый «Варят»…» — пело где-то внутри. — А вода, наверно, холодная…»

Вдруг фонарь осветил наши решительные физиономии, и один из наших противников вскрикнул:

— Стой, братва! Это же пограничники! Честно! Я их вчера видел на Ленинской. Верно, ребята?

— Верно, а что? — ответили мы с достоинством.

Их боевой полукруг сломался, нас окружили и стали извиняться.

— Ошибочка, — сказал испещренный наколками. — Мы думали, вы просто мелкие пижоны. Извините, но мы не любим мелких пижонов, ребята…

На следующее утро уезжал Олег Петров, Без речей, без суеты, без апломба, он собрал свои чемоданы и отбывал водой на Чукотку.

Когда мы прибежали на четвертый причал, трапы были уже убраны, Олег стоял на верхней палубе океанского лайнера «Советский Союз», и рядом с ним была Юля, его жена. В руках у нас были букетики цветов, купленные впопыхах, но передать их уже не было возможности, и мы размахивали ими, демонстрируя таким образом свои дружеские чувства. А Олег улыбался, махал нам со своей верхотуры и что-то кричал, но провожающих было много, и с причала тоже кричали, и ничего нельзя было разобрать. Юля нам тоже улыбалась и махала рукой, и мы ничего теперь не имели против ее существования, более того, мы даже любили ее за то, что в такую минуту была она рядом с нашим товарищем и готовилась разделить с ним и радости и горести — словом, все то, что ждало их на далекой чукотской заставе.

Между тем два крохотных буксира швартовались к носу лайнера. Потом призывно взревел гудок. Буксиры тонко ответили, густо задымили и, яростно отплевываясь, стали медленно разворачивать двухсотметровую махину. И долго еще, пока не исчезли из глаз очертания парохода, мы оставались на причале, сжимая в руках увядшие, никому теперь не нужные цветы.

Наш «Балхаш» уходил на следующий день. Был вечер, тот же причал, чудесная летняя погода. Швартуясь, деловито посапывали буксиры. Внизу на причале столпились провожающие. Кому-то махали девушки. Заодно махали и нам. Мы тоже им отвечали, и тоже между делом, — мы терпеливо искали в толпе розовую Димкину лысину или хотя бы зеленую фуражку.

— А ведь обещал, — сокрушался Тарантович. — Лично мне говорил: забегу в штаб, одна нога здесь, другая — там…

Убрали трапы. Оставили один. Дежурный. Сейчас уберут и его.

«Не пришел. Эх, Димка, Димка!..»

— Смотрите! Смотрите! — крикнул вдруг Стас.

Неужели успел? Нет, не похож. Этот — с чемоданами. Опоздавший. Тоже офицер, пограничник, обвешан сумками, плащ-накидками. Не хватает только противогаза.

Подняли трап.

— Это его чемодан, — сказал убежденно Валька. — Видел, Стас?

— Какой чемодан? Чей?

— Да ну тебя! — кипятился Валька. — Ну, кто видел? Никто? Неужели не заметили? Тоже мне пограничники! Клянусь, это  е г о  чемодан!

Через минуту Димка уже рядом с нами. Он тяжело дышит, усердно трет платком свою потную лысину, а мы молчим, и слова из нас не вытянешь.

— Дима, неужели?.. — произносит наконец Стас.

— Странный вопрос! Куда же я теперь без вас?..

А берег между тем отодвигается и блекнет, будто заплывает чем-то голубым, и дома уже не белые, а синие и даже какие-то фиолетовые. Только телевышка все время в фокусе и далеко высвечивает красным. Бухта изгибается, мы минуем Русский остров и Босфором Восточным выходим в залив Петра Великого. Издали огоньком маяка машет нам вслед Эгершельд. Вскоре ночь глушит и этот последний привет Большой земли. Впереди — трое суток пути по океану и незнакомая, загадочная земля бородатых айнов.

Тринадцать — число все же несчастливое. Готов это утверждать категорически, потому что рейс наш начался именно тринадцатого, и именно в понедельник.

Говорят, моряки — народ суеверный. Не берусь утверждать, но еще во Владивостоке, во время погрузки, мимоходом пришлось услышать, как один матрос сказал другому: «Тринадцатое! — пути не будет…» Что бы там ни было, но он оказался прав.