Читаем На пути к границе онлайн бесплатно

Annotation

Аннотация отсутствует

Терье Стиген

ПРЕДИСЛОВИЕ

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

notes

1

2

3

4

5

6

Терье Стиген

НА ПУТИ К ГРАНИЦЕ

В серии «Современная зарубежная повесть»

Вышли в свет:

П. Себерг. Пастыри (Дания)

В. Кубацкий. Грустная Венеция (Польша)

Э. Галгоци. На полпути (Венгрия)

К. Вудворд. Земля Сахария (Куба)

Р. Клысь. Какаду (Польша)

А. Ла Гума. В конце сезона туманов. (ЮАР)

Готовятся к печати:

Ф. Бебей. Сын Агаты Модио (Камерун)

Я. Сигурдардоттир. Песнь одного дня. Петля (Исландия)

М. Кахлон. Паром и отмель (Индия)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Почти тридцать лет прошло с тех пор, как окончилась вторая мировая война, но память о тяжких испытаниях, выпавших на долю страны и народа в годы немецко-фашистской оккупации, продолжает жить в умах и сердцах норвежцев. Горечь национального унижения — невыносимого для народа, веками боровшегося за государственную самостоятельность и лишь в начале XX века окончательно завоевавшего ее, — живет в этих воспоминаниях рядом с гордым сознанием того, что, несмотря ни на что, Норвегия так и осталась непокоренной: ни посулами, ни угрозами, ни террором не удалось оккупантам смирить норвежцев, сломить их сопротивление. И не удивительно, что темы, связанные с событиями второй мировой войны, продолжают волновать деятелей норвежского искусства.

В литературе Норвегии послевоенных лет этим темам посвящено немало значительных произведений: рассказы Турборг Недреос (сборник «За шкафом стоит топор», 1945), романы Сигурда Эвенсму «Беглецы» (1945), И. Свинсоса «Пять лет» (1950), Сигурда Хеля «Встреча у верстового столба» (1947, в русском переводе — «Моя вина») и «Свидание с забытыми годами» (1954), В. Вигерюста «Герой Сонгдёлы» (1962), С. Хёльмебакка «Страшная зима» (1964), трилогия Ю. Боргена «Маленький лорд», «Темные источники» и «Теперь он в наших руках» (1955–1957) и многие другие.

Естественно, каждый из названных писателей по-своему подходит к изображаемому материалу, но в то же время в их произведениях можно заметить и некую общую тенденцию. Чаще всего внимание автора обращено в первую очередь на то, как необходимость четко определить свою позицию в исключительных обстоятельствах, созданных войной и оккупацией, воздействует на отношения между людьми, с особой яркостью выявляет главное в человеке, подвергает жесткой проверке его внутреннюю сущность и цельность его личности. Эту тенденцию легко заметить и в предлагаемой читателю повести Терье Стигена «На пути к границе».

Имя Стигена до сих пор не было известно советскому читателю, но у себя на родине он по праву занимает место в ряду наиболее интересных и одаренных прозаиков послевоенного поколения. Родился Терье Стиген в 1922 году в учительской семье. Раннее детство его прошло на одном из самых северных островов Норвегии — Магеройя, и, хотя вскоре семья переехала в Осло, любовь к суровой и прекрасной природе крайнего севера писатель сохранил навсегда. Окончив в 1947 году университет, Стиген уже в 1950 году привлекает внимание читателей и критики своим первым романом «Двое суток».

Дебют Стигена состоялся в тот период, когда в литературу Норвегии пришло новое поколение писателей, многие из которых демонстративно отказывались следовать богатой реалистической традиции норвежской прозы, пытались экспериментировать в области формы, нередко полностью подчиняя формальным экспериментам содержание произведения. Однако уже первые произведения Терье Стигена свидетельствуют о том, что подобные «поиски» не увлекают молодого писателя. Он ведет повествование последовательно, логично, нарочито обстоятельно, тщательно выстраивая сюжет. Язык его прост и естествен. Стиген создает волнующие своей поэтичностью описания северной природы и глубоко эмоционально передает сложный мир переживаний героев. Именно изображение противоречивого и многопланового человека и составляет главное содержание таких романов Стигена, как «Двое суток», «Тени в моем сердце» (1952), «Ключ от неведомой комнаты» (1953), «Перед закатом» (1954), «Безветрие» (1956). Автор затрагивает в них вопросы о взаимной ответственности людей друг перед другом и друг за друга, о нерасторжимой связи между прошлым, настоящим и будущим. В конце 50-х годов Терье Стиген пишет два исторических романа — «Фроде Вестник» (1957) и «Сага об Осмюнне Армудсоне» (1958), действие которых развертывается в эпоху датского владычества в Норвегии. За историческими романами следует ряд произведений, посвященных жизни современной норвежской провинции. В романах «Звездный остров» (1959), «Влюбленные» (1960), «Любовь» (1962) автор живописует быт и нравы маленького северного поселка, неожиданные вспышки страстей, прерывающие размеренный ритм жизни обывателя, нередко зло высмеивает своих героев, мелочность их стремлений, узость мировосприятия. Печатью подлинного мастерства отмечен роман «К дальней шхере» (1964), повествующий о трагикомических приключениях рыбака, нашедшего в сетях мину и буксирующего ее, чтобы взорвать у отдаленной скалы.

В произведениях последних лет Терье Стиген вновь обращается к изображению прошлого. Если материалом повести «На пути к границе» (1966) являются события относительно недавние, то в «Непостоянном сердце» (1967) действие происходит на рубеже XVIII и XIX веков, в романе «Зажженные огни» (1968) — в начале XI века. Однако проблемы, затронутые в этих произведениях, достаточно современны. Герой романа «Непостоянное сердце», молодой священник, столкнувшись вплотную с реальной действительностью, приходит в ужас от раскрывшейся перед ним жестокой борьбы тщеславий и вожделений и ищет спасения в искусстве — художник, как ему кажется, избавлен от необходимости эгоистически использовать других людей. Но попытка замкнуться в творчестве приводит его на грань полного опустошения. Герой романа «Зажженные огни», солдат, потерявший память после ранения (и тем самым искусственно лишенный жизненного опыта и связей с прошлым), стремится любой ценой остаться в стороне от происходящей вокруг него борьбы. Но в конце концов герой восстает против несправедливости и жестокостей. Так ставится и решается в романе один из очень важных вопросов, характерных для скандинавской литературы нашего времени: может ли, имеет ли право человек сохранять нейтралитет, довольствоваться собственным маленьким благополучием, когда в мире существуют насилие, несправедливость, угнетение?

Фабула повести «На пути к границе» предельно проста: молодой человек и девушка, благодаря чистой случайности бежавшие из-под расстрела, пробираются к границе, за которой их ждет свобода и безопасность. Автор не оставляет у читателя никаких иллюзий — уже из первых строк становится ясной трагическая развязка. События, о которых нам предстоит узнать, — это лишь воспоминания героя о самых ярких днях его жизни, о «мгновениях, вырванных у смерти». Но лирический пролог, которым открывается роман, не только придает дополнительную напряженность действию, создавая ощущение неизбежной катастрофы. Он как бы заранее подготавливает нас к той бережности, с которой воспроизведен каждый шаг героев, каждое сказанное слово, мельчайшие подробности нескольких суток, проведенных ими вместе: для Карла, от лица которого ведется рассказ, все это — «капли бесценного времени».

На этих нескольких сутках, прожитых героями в непрестанной близости со смертью, сконцентрировано все внимание автора. Он почти ничего не сообщает о прошлом Герды и Карла — мы узнаем лишь, что оба они участвовали в движении Сопротивления, были схвачены фашистами и встретились впервые в камере смертников. Судьбы их оказались связаны случайно, но опасность, которой они подвергаются, сближает героев, рождает в них чувство ответственности друг за друга, а затем и любовь. Эта любовь остается невысказанной, она целомудренна и строга, но короткое «после», которое вновь и вновь, как заклятие, повторяет Карл обессилевшей Герде, красноречивее многословных объяснений. В этой любви нет ничего от отчаяния, от предчувствия неминуемой гибели — она неразрывно связана с надеждой, с волей к жизни, и именно поэтому она помогает обоим стать выше страха смерти.

О страхе в повести говорится много, поначалу может даже показаться — слишком много. Панический ужас заставляет Карла бесцельно метаться по лесу сразу после побега, из страха он чуть не бросает Герду на произвол судьбы и почти готов пожалеть, что и она спаслась, страх не позволяет сперва лесорубу указать беглецам дорогу, страх терзает людей, помогающих им. Но, заостряя наше внимание на страхе, который испытывают все персонажи романа, автор тем самым возвеличивает силу человеческого духа, этот страх преодолевающего. В каждом из действующих лиц чувство солидарности, причастности к общей борьбе против захватчиков торжествует над эгоистическим инстинктом самосохранения.

Разные люди приходят на помощь Карлу и Герде, все они сознательно рискуют жизнью ради их спасения — как уже рисковали не раз и как оставшиеся в живых будут вновь рисковать. Беглецов передают из рук в руки, как эстафету, и перед читателем встает картина поистине всенародной сплоченности, вырисовывается облик борющейся Норвегии.

Сопротивление немецко-фашистским захватчикам представлено в романе Стигена как естественная реакция свободолюбивого народа на попытку врага поработить и принизить норвежцев, но автор не скрывает своего отвращения к насилию, как таковому. Причинять страдания, убивать — противно самому существу нормального человека: эта мысль ясно звучит в тех сценах, где изображены вооруженные столкновения беглецов с преследователями. Обостренное нервным напряжением зрение Карла схватывает «крупным планом» лица людей, в которых ему через минуту предстоит стрелять, фиксирует, как при замедленной съемке, каждое их движение. Необходимость убивать других внушает герою почти такой же ужас, как мысль о собственной смерти.

Война ставит людей в противоестественные отношения друг к другу, война сеет страх и ненависть, убивает любовь и надежду — как бы говорит нам писатель. Свидетельство тому — гибель Герды, сломанная жизнь Карла, трагические судьбы тех, кто помогал беглецам на пути к границе, и следы от пуль на белоснежной коре берез в пробуждающемся весен-» нем лесу… И это убеждение автора — ни разу не высказанное им прямо, но пронизывающее все повествование — придает тонкой психологической повести Стигена оттенок глубокой гражданственности, характер философского обобщения.

И. Куприянова

Этими днями я объездил все дороги в здешних горах и в весеннем снегу искал следы…

Здесь, в горах, остались места, которые я хотел бы увидеть вновь, мгновения, которые желал бы вернуть, насколько это возможно.

И еще, я ищу следы корчевателя в мерзлой земле… тропинки, покрытые росой, лес ищу, небо, деревья те самые и те самые камни.

Герда, что оставили нам с тобой все эти годы? Где отпечатки твоих рук, где та береза с корой, изрешеченной пулями? Где желтые померзшие стебли, низко пригнувшиеся к земле, мгновения, вырванные у…

Вырванные у смерти. Каждая капля бесценного времени.

А что же теперь?

Что ж, жить можно. Только ведь это не жизнь, в ней нет опасности, но нет и огня.

Слышишь ты меня?

Я должен вспомнить все. Мгновения, когда остановилось сердце. Каждую твою улыбку.

Любимая.

1

Нас увели перед самым рассветом, в шесть часов.

Впрочем, я как бы начал с конца.

Все началось вовсе не с того, что нас увели, все началось несколькими часами раньше, когда Крошка Левос, приподнявшись на локте, обернулся ко мне и спросил, нет ли у меня лишнего куска хлеба.

Он приоткрыл рот, обнажив кончик языка, который метался между зубами, словно зверь в клетке, и я отдал ему последнюю горбушку, которую сжимал в ладони со вчерашнего вечера. Горбушка была мягкая и теплая, и я торопливо протянул ее ему, чтобы он сразу же сунул ее в рот, избавив меня от зрелища пересохшего, белого, как кость, языка, безостановочно сновавшего между губами.

Он ничего не сказал, просто взял хлеб и откусил от него кусочек. Спрятав остаток в руке, он растянулся на койке. Я видел, как он мял горбушку ладонью. Он не мучился голодом, просто ему нужен был хлеб, который он мог бы сжимать в руке.

Я скосил глаза в сторону профессора Грегерса, чья койка стояла слева от меня. Профессор, не шевелясь, улыбнулся мне в ответ горестной и чуть смущенной улыбкой: он хорошо понимал, зачем Левосу понадобилась горбушка. Герда лежала, тесно прижавшись к отцу, положив руку к нему на грудь; ее тонкие пальцы все крутили и крутили пуговицу на его сорочке, вторую сверху. Верхней пуговицы уже не было.

Остальных мне было трудно разглядеть в потемках, но я слышал их дыхание. Эвенбю, страдавший чахоткой, дышал чаще всех других. Мы втайне ненавидели Эвенбю за его тяжелое, свистящее дыхание. Мы не замечали этого, пока нам не вынесли приговор. Но когда приговор объявили, Эвенбю откинул голову и, как утопающий, стал ловить воздух ртом. С тех пор он лежал на койке и все так же дышал, задрав подбородок кверху: из его рта выбивался негромкий протяжный хрипловатый звук, а потом звук этот вдруг резко обрывался и переходил в кашель, от которого Эвенбю весь синел, а глаза его наполнялись слезами.

Вот уже четыре дня мы слышали эти судорожные вздохи, и казалось, каждый из них вновь и вновь оглашает нам смертный приговор.

Но в нашем раздражении таилась также смутная зависть: ведь Эвенбю и без того был обречен. Он словно бы уже покончил все счеты с жизнью и, в сущности, должен был радоваться, что вот придут палачи и быстро положат конец его мукам.

Кто-то, чмокнув губами, спросил, который час. Это был Бергхус.

Никто не ответил.

Я лежал, прислушиваясь, когда же он снова чмокнет губами, и ждал, что он повторит свой вопрос. Время стало для Бергхуса тем же, чем теперь была горбушка для Левоса, — своего рода спасательным кругом. Он хотел задержать время, и сделать это можно было, лишь сосредоточив на нем все внимание.

«Я отдал свою горбушку, — подумал я и прилепился к этой мысли, словно ребенок, обиженный тем, что его вынудили поделиться лакомством с другим, — пусть теперь кто-нибудь другой водит Бергхуса за нос, растягивая время».

— У меня нет часов, — мягко произнес профессор, — но, наверно, сейчас около четырех.

— А я думаю — пять!

Это сказал Трондсен.

— Сейчас четыре часа!

Голос профессора Грегерса прозвучал непривычно резко. Но уже было поздно. Бергхус приподнялся на койке. Койка стояла у окна, и лицо его в белом отсвете прожектора, установленного на плацу, посерело и исказилось ненавистью и страхом. Беспомощно заикаясь, он забормотал что-то, чего никто не мог разобрать, пока Грегерс наконец с деланным равнодушием не оборвал его:

— Чепуха, сейчас четыре часа.

Трондсен перевернулся на бок. Взгляд его маленьких карих глаз был неподвижен, он лежал, подстерегая, не выдаст ли кто-нибудь своего страха. Не дождавшись, он перегнулся через край койки и потрогал Эвенбю за плечо.

— Эвенбю, — зашептал он, — светает ведь в шесть, не так ли?

— Тихо!