Читаем На Лене-реке онлайн бесплатно

Над рваным гребнем невысокой горной гряды, стерегущей широкую речную долину, поднимается солнце. Редкие, почти прозрачные облачка и высокое голубое небо отражаются в спокойной речной глади; мягко скользят по воде солнечные лучи, вздымая вверх и рассеивая последние хлопья утреннего тумана. Отороченные желтой каймой отмелей, умытые обильной росой, сочно зеленеют длинные плоские острова.

Тихо на реке. Только откуда-то издали, с одного из островов, временами доносятся приглушенные расстоянием голоса косарей и мерный звон оттачиваемых кос. Вдали темнеет небольшая лодка. Двое подростков выбирают перемет.

Легкий порыв верхового ветерка доносит далекий ритмичный перестук, и вскоре из-за острова показывается белый двухпалубный пароход. Валы бегут вдоль бортов и, сливаясь за кормой, оставляют широкий, расходящийся веером след на поверхности воды. Белый борт парохода сверкает под яркими лучами солнца и причудливыми извивами отражается во взволнованном зеркале реки. Пароход огибает глубоко врезавшуюся в реку песчаную косу и, разворачиваясь против течения, входит в городскую протоку. Протяжный гудок проносится над просыпающимся городом.

На верхнюю палубу выходит худощавый широкоплечий человек в светло-сером плаще. Он быстро проходит на нос парохода, останавливается там и, опершись на бортовые поручни, напряженно вглядывается в берег, медленно плывущий навстречу.

Знакомые места… Но как много перемен!.. Да и времени прошло немало. Семнадцать лет…

Здесь, в далеком северном городке Приленске, Андрей родился и провел детство. Здесь умер его отец, ткач с Трехгорки, сосланный за участие в баррикадных боях на Красной Пресне в декабре 1905 года. Отсюда двенадцатилетним подростком уехал он с матерью на ее родину, в Поволжье…

Но родные места всегда дороги сердцу человека. И когда молодому инженеру Андрею Перову предложили поехать на Крайний Север, в Приленск, он с радостью согласился. Людмила была недовольна его решением.

— Ехать из Москвы на край света! — сказала она, возмущенно пожимая плечами. — Меня эта периферийная экзотика нисколько не привлекает. Добровольно забиваться в такую глушь — значит потерять всякое уважение к себе и своим близким.

Зато мать Андрея, Клавдия Васильевна, горячо поддержала его:

— Правильно, сынок, поедем. Ты на родину, а я поближе к Трофимычу. Умру, косточки мои около него покоиться будут.

И вот он снова в Приленске. Через несколько минут он ступит на родную землю этого далекого старинного города.

«Край света», сказала Людмила. Нет, теперь это не край света. А если бы даже и так! Никогда отдаленность не пугала русского человека. Испокон веков пытливые землепроходцы, «не щадя живота своего», пробивались через нетронутую тайгу, плыли на утлых челнах по неизведанным порожистым рекам, открывали и осваивали новые земли. И далекий Приленск не был концом их пути. Именно отсюда, из Ленского острога, вышел Ерофей Хабаров и достиг берегов могучего Амура. Отсюда отчалили и поплыли вниз по Лене остроносые кочи Семена Дежнева. Отсюда двинулись на Охотское побережье и на Колыму Василий Поярков и Владимир Атласов.

А сейчас Приленск вовсе не такой уж далекий город. Хотя по-прежнему от Москвы около десяти тысяч километров, но тысячи эти стали много короче. Было такое время, когда на путь этот уходило от полутора до двух лет. В памяти Андрея сохранился рассказ отца о долгом десятимесячном пути, начало которого лежало на Владимирке, конец — на Приленском тракте. Так было… А он, Андрей, добрался на двадцатый день по выезде из Москвы, да и то лишь потому, что Людмила не решилась лететь. На самолете были бы в Приленске на третьи сутки.

Андрей смотрит на знакомые очертания берегов, и в памяти оживают воспоминания детства…

На этом высоком обрывистом мысу, окруженная старыми ветлами, стояла полуразвалившаяся дача, принадлежавшая в свое время какому-то богатому купцу-золотопромышленнику.

Вспомнилось, как он часто бегал с товарищами играть к старой даче. Они взбирались по ветхой лестнице на второй этаж и оттуда через крошечный балкончик спускались но уцелевшей еще водосточной трубе. Однажды проржавевший конец трубы обломился, Андрей упал и больно, до крови, рассек лоб…

Андрей машинально ощупал шрам над левой бровью. «Метка осталась на память», — подумал он и улыбнулся своим воспоминаниям.

Теперь на месте старой дачи стоял длинный одноэтажный корпус с большими квадратными окнами. Бревенчатые стены уже посерели, но крыша была недавно окрашена в ярко-красный цвет. Неподалеку, отделенная садиком, расположилась неуклюжая, почти кубическая постройка из красного кирпича, и возле нее — высокая металлическая труба. Из трубы весело выскакивали завитки сизоватого дыма.

«Полное сгорание», — с удовольствием отметил Андрей. И тут же подумал: «А ведь, наверно, это и есть кожзавод».

На берегу узкой длинной курейки высилось белое здание электростанции. К высокой башне углеподъемника медленно ползли вереницей ковшики вагонеток, одна за другой исчезая в темном люке. За электростанцией начиналась гавань. Баржи, расставленные вдоль берега, вплотную прижимались одна к другой. По узким дощатым сходням тянулись цепочкой людские фигуры с мешками на плечах. Над некоторыми баржами развертывались стрелы подъемных кранов. Поодаль стоял новый серовато-голубой дебаркадер. Несмотря на ранний час, на палубе его было людно.

«Сейчас за мысом должен показаться холм и на нем старая башня». И снова вспомнил Андрей отца. Садик возле старой башни был любимым местом отдыха Николая Трофимовича. Часто в теплые летние вечера, отмыв запачканные краской руки — работал он в типографии наборщиком, — забирал отец сына, и шли они, держась за руки, в дальний уголок садика. Там, сидя на решетчатой скамье с выгнутой спинкой, заслушивался Андрюша рассказами отца о русских вольных людях, построивших старую башню Ленского острога.

Но когда пароход поравнялся с мысом, Андрей не увидел башни. На холме выросла улица из двухэтажных домов, за ней угадывалась вторая. Новые улицы заслоняли старую башню.

А может быть, ее уже нет?

С каждой минутой изумление Андрея возрастало.

— Люся! Мама! — крикнул он, обернувшись к открытому окну каюты. — Да идите же скорее сюда. Посмотрите! Мама, разве это похоже на наш старый Приленск? Ведь это настоящий город!

Людмила, прищурив глаза от слепящих лучей солнца, выглянула в окно. А мать давно уже стояла позади Андрея. На глазах у нее блестели слезы.

— Забыть не могу, сынок, как первый раз ехала сюда… к Трофимычу.

Привальный гудок парохода разбудил Таню.

«Еще рано», — подумала она, взглянув на часы. Но высоко поднявшееся солнце так весело заглядывало в окна поверх белых занавесок, что спать уже не хотелось.

Таня накинула пестрый ситцевый халатик, подошла к ширме и, приподнявшись на цыпочки, заглянула через нее.

За ширмой стояли две голубые кроватки; там спали сыновья. Маленький, полуторагодовалый Алеша сладко причмокивал, посасывая пухлый кулачок, старший — трехлетний Шурик спокойно лежал, положив на руку темную курчавую головенку. «Кудрявенький мой… ручку под головку… Как есть батюшка родимый», — подумала Таня и оглянулась на мужа. И действительно, Василий спал точно в такой же позе.

Таня проворно оделась, взяла коромысло и ведра, и через минуту ее невысокая стройная фигурка в легоньком цветастом сарафане уже мелькнула на береговом обрыве. Пароход плыл совсем близко от берега. На верхней палубе Таня увидела светловолосого человека в летнем плаще. Он весело крикнул что-то Тане и замахал высоко поднятой рукой. Таня не расслышала обращенных к ней слов, но приветливость незнакомого человека так отвечала ее собственному бодрому настроению, что она улыбнулась и помахала ему в ответ.

Придя с реки, Таня разожгла в кухне примус, поставила на него пузатый зеленый чайник и осторожно, чтобы не потревожить спящих детей, стала будить мужа.

— Вася, вставай! Пора, — она мягко, но настойчиво потрепала его по плечу.

Василий не просыпался.

«Умаялся вчера на рыбалке, — подумала Таня. — И чего поехал? Было бы лучше в субботу ехать».

— Вася, — уже громче окликнула она, — второй гудок!

— А! — встрепенулся Василий, приподнялся и обеспокоенно взглянул на часы.

— Обманщица, — притворно обиженным тоном сказал он, — устал человек, нет чтобы пожалеть, а она еще обманывает.

— Пожалею, пожалею, — Таня подошла к мужу, большому, взлохмаченному, и еще больше взъерошила ему волосы.

— Разве так жалеют? — рассмеялся Василий, притянул жену к себе, крепко поцеловал.

Таня выскользнула, поправила сбившуюся косынку и, притворяясь рассерженной, сказала:

— Видно, что устал. Ухватил, как медведюшко. Ну, вставай, а то и верно опоздаешь на смену.

Василий одним рывком вскочил с постели.

— Нет, сегодня не то чтобы опаздывать, а до смены надо в цех поспеть.

— Что так? — полюбопытствовала Таня.

— С мастером поговорить надо. Дело есть. Помнишь, рассказывал тебе?

— Это все насчет строжки?

— Да.

— Ку и что ты придумал?

— Строжку надо делать до дубления. Понятно?.. Не знаю только, как мастер примет… Ну, если что, я и до директора дойду.

Василий быстро умылся, надел чисто выстиранную полинялую гимнастерку, расчесал густые черные кудри и подпоясался широким солдатским ремнем.

— Так что надо сегодня пораньше в цех. Успеть с мастером поговорить, — повторил он, присаживаясь к столу, на котором уже стояла чугунная сковородка с аппетитно шипевшей глазуньей.

Всю дорогу Василий обдумывал предстоящий разговор с мастером.

Началось с того, что однажды, незадолго до конца смены, испортился вентилятор, отсасывающий кожевую пыль и стружку из-под ножей строгальной машины. Василий поразился, как много стружки набралось за какой-нибудь час.

— На ветер кожу пускаем. Почему так? — задал он вопрос мастеру цеха.

Тот объяснил. На заводе не было двоильной машины, которая, снимая излишнюю толщину, делает из одной кожи две. Василия это объяснение не удовлетворило.

— Материала столько затрачено. Дубители, жиры… И все это в стружку? Непорядок, — выговаривал он мастеру, укоризненно глядя на него сверху вниз.

Мастер соглашался, но доказывал, что потери эти неизбежны.

— Нет, тут надо подумать, — не унимался Василий.

Мастер пожал плечами и отошел с пренебрежительной улыбочкой.

Все последующие дни Василий думал о своем разговоре с мастером.

И вот, кажется, нашел правильное решение.

«Да! Первую строжку надо делать до дубления».

— Привет! — окликнули его сзади.

Василий оглянулся. Его догонял Мишка Седельников. Как всегда, черный чуб ухарски выбивался у него из-под надетой набекрень фуражки.

— Что так рано? — спросил Мишка, поравнявшись с Василием.

Василий хорошо понимал, что Седельникову глубоко безразлично, до дубления или после будут строгаться кожи, но потребность поделиться своими мыслями была настолько велика, что он не удержался.

— С мастером надо поговорить. Понимаешь, Михаил, какое дело. Первую строжку хочу делать до дубления и жировки. Подумай, какая экономия получится, — возбужденно рассказывал Василий, не замечая откровенно насмешливого взгляда Мишки. — Подумай, сколько дубителей и жиров сбережем!

— Это уж ты думай. Тебе премию получать, — ухмыляясь, произнес Мишка и, подмигнув Василию, взял его под руку. — А что, браток? Гляжу я, и партийные денежку любят. На премию тебя, видать, все время поманивает.

И пока Василий, озадаченный Мишкиной наглостью, подыскивал подходящие слова для ответа, Мишка проворно отскочил от него и, помахав рукой, с явной издевкой крикнул:

— Ничего, не робей, Вася! Дуй до горы, а там видно будет! — и с этими словами скрылся в проходной.

Разыскивая мастера, Василий зашел в дубное отделение. Два окна, выходившие в узкий тупичок между цехом и котельной, плохо освещали большое, почти квадратное помещение, тесно заставленное длинными четырехногими козлами, на которых висели выдубленные кожи. Темно-коричневые кожи отливали мокрым матовым блеском, с их лохматых краев срывались тяжелые капли густого дубильного сока и дробно шлепались в лужицы на выщербленном цементированном полу. Воздух был напитан терпким, влажным, чуть кисловатым запахом перебродившего дубильного сока.

Вдоль стен стояли в ряд дубильные барабаны, похожие на огромные, лежащие на боку пивные бочки. Они неторопливо вращались с кряхтением и скрипом, опираясь толстыми металлическими осями на массивные бетонные стояки. Барабаны почти касались пола, и поэтому казалось, что они катятся по полу, непонятным образом оставаясь при этом на одном и том же месте.

Люк одного из барабанов был открыт. Старший мастер цеха Чебутыркин, маленький щуплый старичок, одетый в синий, не по росту длинный халат, приподнявшись на цыпочки и перегнувшись через край люка, набирал в высокий медный стакан дубильный сок для анализа.

Зачерпнув полный стакан, он достал из ящика ареометр — длинную стеклянную трубку с наполненным дробью шариком на конце — и опустил прибор в стакан. Ареометр почти весь погрузился в жидкость.

— Ослабли сока, — вполголоса произнес мастер и, вынув прибор, обтер его полой халата, покрытого темными пятнами всех оттенков.

Осторожно опустив ареометр в ящик стола, мастер взял стакан и, отхлебнув глоток, несколько секунд подержал сок во рту. Морщинистое лицо его приняло сосредоточенное выражение, как будто он к чему-то прислушивался.

— Ослабли сока, крепить надо, — повторил он, выплюнув жидкость и обтирая губы рукавом халата.

— Что, Прокопий Захарович, — засмеялся Василий, — на язык надежнее? Стеклянной трубочке, выходит, веры нет?

— Вера есть, — ворчливо ответил Чебутыркин, недовольно покосившись на Василия, — ну только и язык мой за сорок лет, как бы так сказать, тоже не без понятия. Семь раз отмерь, один раз отрежь, — и, повернувшись, крикнул стоящей у барабана работнице:

— Королёва, добавь полсотни ведер из восьмого чана.

— Прокопий Захарович, я к вам, — обратился к мастеру Василий.

Чебутыркин снова посмотрел на него.

— Предложение хочу внести, — продолжал Василий, — первую строжь делать до дубления. Экономия должна большая получиться.

Чебутыркин недовольно поморщился. Маленькие глазки совсем затерялись в обступивших их морщинах.

— Экономия, — проворчал он, — как бы эта экономия другим концом не обернулась.

— Прошу разрешить провести опыт, — настаивал Василий.

— Без технорука не могу, — подумав, ответил Чебутыркин, — приедет Максим Иванович, обсоветуем с ним.

— Когда же он приедет?

— С последними пароходами обещался быть.

— С последними пароходами? — протянул Василий. — Нет, столько ждать я не согласен. Решайте сами, а то к директору пойду.

Чебутыркин почувствовал, что Василий не уступит.

— Ладно, — сказал он, — сам поговорю с директором.

— Сегодня после обеда опять приду к вам, Прокопий Захарович.

— Беда с этими активистами, — бормотал Чебутыркин, провожая взглядом удаляющегося Василия, — все бы им изобретать да выдумывать. А отвечать кому за производство? Чебутыркину… Беда, чистая беда…