Читаем Мы встретимся онлайн бесплатно

Борис Алексеев

Член Союза писателей России, резидент РЛЦ

alboros@list.ru

тел. +7(916) 121-73-30

Для публикации в «Энциклопедии прозы и публицистики»

Мы встретимся! (рассказ)

Вступление.

В жизни человеку сопутствует огромное количество так называемой «житейской ткани». Эта ткань, как рыбацкая сеть, с годами обнимает нас плотным покровом. С одной стороны, её наслоения являются защитой от непогоды и стрел врага, с другой – сковывают движения, заставляют почувствовать власть времени и личную несвободу. Единственное, над чем не властны житейские ткани, – это дух. И если тело не в силах порой разорвать сети, вернее, путы времени, то дух наш дышит, где хочет. Он свободен!

Глава первая. Осада

Тихону выпало родиться в семье художников. Так распорядилась судьба. Хотя, наверное, неправильно говорить о судьбе как о категории творческой. Фаталисты утверждают: судьба – историческая константа, вписанная в мировой порядок вещей гораздо раньше рождения самого человека. Звучит заумно, но утвердительно.

Когда Тише исполнилось восемь лет, случились печально известные октябрьские события 1993-го года. Сейчас мало кто помнит, с чего началась вся эта безумная братоубийственная вакханалия.

Указ Ельцина № 1400, восстание москвичей и баррикады вокруг Белого дома. Ранним утром 4-го октября штурм правительственными войсками непокорной «хазбулатовской республики», тысячи (так говорят) убитых без суда и следствия российских граждан, показательный расстрел здания из танковых орудий, ликование нелюдей на Калининском мосту и Москва-река, красная от русской крови, стекающей по канализационным желобам…

– Артёмушка, оставь Тихона, не бери! Мальчику в школу завтра. Не надо ему с президентами спорить!

– Вер, пойдём с нами! Поглядишь, как делается история, которую он учит в школе.

– Нет, Артём, я не пойду. Негоже нам, чадам церкви, о земном попечительствовать. И тебе не советую. И сына оставь, не марай!

У Артёма по лицу пробежала тень смущения. Он нахмурился.

– Вера, милая, отпусти! Мужик на Руси веками за правду стоял. Что ж теперь изменилось?

С минуту они стояли молча, потупив головы.

Вера подсела к сыну:

– Тиша, от папы никуда, понял? Идите…

Уже смеркалось, когда Артём с сыном подошли к баррикадам.

– Мальца-то зачем привёл? – обернулся к Артёму усатый мужчина почтенного возраста, выкладывая из профессорского портфеля завёрнутые в газетку бутерброды. – Тут, поди, скоро жарко станет.

– А затем, – отозвался Артём, – как же я потом расскажу ему о вас и ваших потрясающих бутербродах?

– Да вы угощайтесь! – всполошился собеседник. – Простите дурака, сам не догадался предложить.

– Ну что вы, у нас самих полно, а вам – ангела за трапезой!

– С ангелом, это хорошо. Это, выходит, как в будущее оглянуться. Простите… вы верующий?

– Жена моя – христианка. Такого ортодокса в юбке днём с огнём не сыщешь! А я который год смотрю на неё, слушаю других и всё о своём думаю. Мы – художники. Живём не умом, а сердцем. Пока сердце не поманит, ум не откликнется.

– А как же вы здесь оказались? По мне, заумное тут творится безобразие. Где русская необходимость, где личный интерес – не отличить. Вон те, что на балконе, до хрипоты раскричались. А я-то гляжу, страшно им, страшно! И назад им ходу нет – свои же заклюют, и вперёд боятся глянуть, мол, как с ними, раскольниками, Борис Николаевич поступит. А то махнёт лишний стакан – и пересажает их всех, ядрёна вошь, лет на десять. Не верят они в нашу победу, чую сердцем, не верят!

– Я вам скажу секрет. Вы только не удивляйтесь, я понятия не имею о сути происходящего. Меня привёл товарищ, привёл силком, ну какой я политик. Однако гляжу, люди вокруг интересные. Не гуляки, не пройдохи праздные. Нормальные человеческие глаза, простая содержательная русская речь. Смотрю я на людей, а сам радуюсь: как же долго моя душа искала вот такую компанию – стаю молчаливых собеседников! И я остался. Пусть всё, что здесь происходит, ненадолго, хочу надышаться человеческим кислородом. Даже сына привёл, как вы изволили заметить, пусть тоже подышит.

– А не страшно? Я имею в виду, за парня не страшновато? ОМОН с дубинками пойдёт – мало никому не покажется.

– Выведу как-нибудь. Не надо об этом. Перед глазами и так жена с крестом стоит, будто распять меня хочет!

– Так ведь, наверное, сама и отпустила. Не тайком же?

– Отпустила. Умница она…

– Простите, – улыбнулся молодой человек, сидящий неподалёку, – услышал обрывок разговора. Выходит, вы здесь как очарованный? Может, всё-таки классовое чутьё или ощущение историчности момента вас привели на баррикады? Сердце – такой ненадёжный орган! Как это поётся: «Сердечной тоскою подуло, фурункул на ж… надуло». Ха-ха! Вы меня не слушайте, мне просто весело. Так бывает перед самой смертью. Вот вы, – юноша обратился к усатому собеседнику, – вы смерть как-нибудь чувствуете?

Усач молча посмотрел в газа весельчаку.

– А я чувствую. Вот послушайте. Однажды сажусь в автобус, а у самого сердце не на месте. Какая-то анемия сердечной мышцы, что ли. И так-то мне нехорошо, будто эта анемия разливается по всему организму. Задыхаться стал, чувствую – в автобусе душно, хоть святых выноси. Из последних сил протолкался обратно к выходу, буквально вывалился на остановку. Автобус тронулся. И что бы вы думали? Как рукой сняло. Вдруг слышу: за углом дома, куда повернул автобус, раздался страшный грохот. Я бегом туда. И вижу: автобус опрокинутый лежит на тротуаре, а над ним встал на задние колёса, как на дыбы, здоровенный бензовоз! Вот-вот рванёт. Автобус наполовину смят, бензовоз прямиком в середину ударил. Стёкла в салоне все повылетали, и тишина. Только колёса в воздухе ещё крутятся…

– Ну. И что? – в один голос переспросили парня Артём и усач.

Молодой человек сдвинул брови и продолжил:

– Только я хотел подбежать к автобусу, бензовоз как жахнет! Последнее, что я запомнил, – пламя, жёлтое едкое пламя. Очнулся уже в больнице. Отбросило взрывной волной, и это спасло мне жизнь. Но сотрясение получил по полной.

Парень замолчал. Тиша прижался к отцу. Ему захотелось плакать, но он сдержался.

– Как-то невесело вы себя перед смертью почувствовали, юноша, не так ли? – прервал тишину усач.

– Да, невесело. Значит, не до́лжно было мне умереть в тот раз. Так ведь раз на раз не приходится! – ответил парень, сладко потягиваясь.

– Типун тебе на язык! – буркнул усач и принялся за бутерброды.

Глава вторая. Молитва

Незаметно канули в героическую лету ещё несколько блокадных дней. Видно, революционное время «а ля Марсельеза» движется несколько быстрее, чем неторопливое московское. Каждый вечер Артём уезжал на ночное дежурство к Белому дому. Дважды брал сына. На большее Вера была категорически не согласна.

Наступил вечер третьего октября. Семья сидела в молчании за ужином. Волна будущих обстоятельств материализовалась в реальное ощущение надвигающейся беды. Беда висела в воздухе и казалась неотвратимой.

Вдруг картинку в телевизоре сменили частотные полосы и пропал звук.

– Так, кажется, начинается, – глухо проговорил Артем, вставая из-за стола.

– Я тебя не пущу! – Вера встала между ним и дверью.

Молчание, как цветок, раскрыло свои бессловесные лепестки, захватив пространство прихожей.

– Вера, – подбирая слова, через минуту отозвался Артём, – выходит, мы с Тишкой ходили туда все эти дни зря? Покуражиться и поиграть в Парижскую коммуну? Как мне прикажешь жить дальше, когда все мои собеседники сейчас там?

– Я не знаю! – Вера глотала комья подступающего рыдания. – Не знаю ничего. Но тебе нельзя туда, понимаешь, Артёмка, нельзя!

– Папа, я с тобой! – Тиша вжался в живот отца. – Мама, нам надо!

Вера не выдержала, опустилась на табурет и зарыдала.

– Прости, не сдержалась. Тишу оставь… – с трудом выговорила она минуту спустя.

– Тихон, ты остаёшься с мамой, это приказ! – Артём отпустил руку сына, и тот зарылся в платок матери. Так щенок зарывается в сухую траву в минуту опасности.

Артём набросил на плечи пальто, рванул с крючка кепку и вышел за дверь.

– Артёмушка… – Вера поднялась, обняла Тишу и, по-бабьи подвывая, пошла к иконе.

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словеси мятежна…

Она шелестела губами молитву, правой рукой непрерывно крестилась, а левой гладила голову сына.

– Тиша, Тишечка, молись за папу. Тяжесть выпала ему нынче, ох, тяжесть, не приведи Господь…

Артём прошёл постовых и через минуту оказался на Горбатом мосту, где расположился его взвод.

– Бруно сняли. Значит, вот-вот жди гостей, – недобро усмехнулся усач, качая головой.

– Константин Олегович, давайте ужинать! – улыбнулся молодой знаток приближающейся смерти. – Что б ни крошки врагу не досталось! Нам с вами ещё надо успеть переварить и, так сказать, увеличить количество заградительного биоматериала!

– Ну и репей же ты, Антошка! – улыбнулся в ответ усач. – На. У меня как раз для тебя два с сыром и один, хоть ты и не моряк, с сёмгой.

– Привет! – Антон добродушно протянул подошедшему Артёму руку. – Ну что, братцы, чую, весёлая нас ожидает потеха! А слабо по-бурлацки: «Один за всех, и все за одного»?

Константин Олегович и Антон поднялись со своих мест, и все трое соединили ладони.

– Мужики, что-то вы рановато прощаться затеяли! Опосля победы и прощайтесь на здоровье! – окликнул голос из темноты.

– Не-е, дядя, мы не прощаемся, а обретаем друг друга! На коленочки припали друг пред дружкой не от страха, дядя. Ты так не думай! Мы перед боем помолиться решили! – забалагурил Антон. – Вы-то сами чьи будете?

Из темноты, огибая выступ баррикады, вышли двое мужчин средних лет.

– Геройское сиятельство, дозволь представиться: Юра, журналист несуществующей газеты из несуществующей страны Советов – это я. Мой друг Борис, – закончил приветствие мужчина с короткой бородой и весёлыми озорными глазами.

– Боря, а вы кем приходитесь этому миру? – спросил Константин Олегович, принимая предложенную игру слов.

Борис не успел ответить. Тревожный гул прокатился, как волна, по двору. В расположение баррикад стали въезжать фургоны с ранеными из Останкино. Вид и запах реальной человеческой крови буквально ворвался в среду сопротивления. Последний шарм «а-ля повоюем», последняя надежда на то, что всё как-то бескровно рассосётся, рухнули при разгрузке первой же машины.

В два часа взвод, к которому был приписан Артём, перевели в Девятинский переулок под самую стену американского посольства, а на Горбатый мост встали ополченцы другого взвода. Кстати сказать, в первые же минуты раннего утреннего штурма они погибли все до одного. Это была жуткая картина. БТРы ворвались со стороны набережной, смели игрушечный баррикадный самострой и стали в упор расстреливать людей. Артём с товарищами вынуждены были, кусая локти, наблюдать гибельный «спектакль» со стороны. Девятинская баррикада оказалась единственным оборонительным укреплением, которое не тронула вакханалия смерти. Власть не решилась гнать БТРы к Белому дому по Девятинскому переулку вдоль стены американского посольства.

Показательный расстрел здания Верховного Совета танками с моста, видимо, был призван замести следы массового убийства, которое уже случилось на несколько часов раньше во дворе, в прозрачной утренней тени огромного здания. Впрочем, в то утро прозрачности не было в помине. Двор Белого дома покрыла плотная завеса едкого дыма от пулемётного ливня и скрежета гусениц, стирающих в пыль всё, что попадалось на пути. На несколько часов тихий уголок официальной Москвы превратился в ад. Быть может, дымное марево кому-то спасло жизнь. Дай Бог. Ведь пулемёты, укреплённые на БТРах, били, как говорят в таких случаях, «на шевеление»…

В девятом часу утра Артём, растерзанный случившимся, добрался наконец до дома. Тиша уже отправился в школу, и, слава Богу, ему не довелось увидеть отца в полуобморочном состоянии и грязном, стёртом об асфальт новеньком пальто – пришлось-таки поползать под телекамерами америкашек и под огнём снайперов, засевших на верхних этажах здания СЭВ.

– Муж мой… – только и смогла выговорить Вера. – Живой!

Артём на автомате включил телек и повалился на диван. На Калининском мосту разворачивались танки, выходя на огневую позицию. Минут через пять первое танковое орудие, затем второе прямой наводкой ударили по Белому дому.

– Поздно, – ухмыльнулся Артём пересохшими губами, – перебили без вас.

Он схватил с журнального столика металлический подстаканник и швырнул его в экран телевизора. Раздался скрежет разбивающегося стекла, полыхнул огонь, и комната наполнилась едким привкусом палёной канифоли.

– Ах ты, Господи! Ничего, Артёмушка, я приберу. Пойдём, пойдём, тебе надо умыться.

– Верочка, Вера! – задыхаясь, Артём перешёл на крик. – Никто! Понимаешь, ни одна собака у метро не повернула голову. Они на работу спешили! Хоть залейся кровью, им – по фигу!.. Такие люди ради них гибли… Не понимаю!

– Артёмушка, ты живой, и слава Богу. Сейчас не думай об этом. Завтра, всё завтра…

Артём долго ворочался, вскрикивал и наконец провалился в глубокий неправдоподобный сон. Такие сны овладевают нами после отчаянных потрясений, когда матрица ума теряет упругость и становится похожа на болотное желе. Наступил – провалился.

Вера смотрела на похрапывающего мужа и не верила глазам своим. Ведь ровно в два часа ночи она проснулась от страшного внутреннего крика. Стараясь не разбудить Тишу, бросилась на колени перед иконой и больше уже до самого утра не спала ни минуты…

Глава третья. Они встретились

Артём проспал больше суток. Наконец он грудью вдохнул пряный октябрьский воздух, льющийся с открытого в спальне балкона, его лёгкие расправились, и он проснулся. «Где я? – мелькнула тревожная мысль вслед за вспышками огня в глазах. – Ах да…» Он приподнялся на локтях, прислушался. Из кухни доносились голоса Веры и Тихона. «Как же это всё случилось? – мысли Артёма сжались в комок вокруг воспоминаний о прошедшем. – Не приснилось ли мне? Да разве такое возможно? Антон, Константин Олегович, те двое…»

«Как тогда на пожаре…» – мысли Артёма метнулись в сторону, припомнив случай десятилетней давности.

В дачном кооперативе «Вымпел» случился пожар. Загорелся дом Кузьмича, человека замкнутого и, как говорили, с волнующим прошлым. Сбежались все, тушили сообща. Только ближайший сосед Пантелей, ударник и заседатай в месткомовских бюро, простоял с ведром воды у калитки своего дома, на случай если пожар пойдёт в его сторону. «Ты что ж соседа не тушил?» – усмехнулся потом Евсей Колобашкин, гуляка и вообще очень неприятный человек. А Пантелей ему в ответ: «А оно мне надо?» «Сука ты! – не выдержал тогда Евсей. – Падла бездушная. Жахнуть бы тебя, да закона такого нет, чтоб сволочь убивать безнаказанно. А жаль!»