Читаем Мы строим дом онлайн бесплатно
Мы строим дом
Не о строительстве домов, а о строительстве человеческих душ и характеров этот рассказ, посвященный молодому поколению нашей страны.
Проза / Советская классическая прозаКогда по вечерам жена инженера Юртаева играет на пианино, все в доме открывают окна и слушают музыку, трепетную и прозрачную, как весенняя листва на тополях.
И Лиза Гурьева, которой трудно посидеть на месте хотя бы полчаса, и даже Игорь, утверждающий, что он не любит музыки, затихают на крыльце.
Игорь не любит музыки, и по весьма веским причинам, поэтому, когда Захар Кызымов зовёт его в свой гараж, он охотно присоединяется к нему.
Инженер живёт в мезонине. Когда жена играет, он в полосатой пижаме выходит на балкон и, сидя на перилах, слушает музыку и курит.
Мягкий свет из окон его квартиры дрожит на тополях и бледными пятнами ложится на подорожную мелкую травку.
Двор велик, как и все дворы старых домов. Вдоль заборов, даже там, где сложены поленницы дров, оставшихся от зимы, растут могучие лопухи.
Справа, почти от самых ворот, вдоль деревянного ещё крепкого высокого забора пышно разрослась сирень. Она только что отцвела и стоит тихая, усталая после своего буйного душистого праздника, и запах цветения ещё таится в густой сочной листве.
Из сарайчика в углу двора, где стоит «москвич» Захара Кызымова, доносится запах бензина — чудесный запах вольного ветра, дальних дорог, розовой от ранней зорьки реки, на которой тихо подрагивают поплавки, запах росы и смолы соснового бора. Незабвенные запахи выходных блаженств вольных людей — охотников и рыболовов.
Инженер с высоты своего балкона смотрит на таинственно мерцающий тёмный двор и вздыхает. В последний раз ездил он с Захаром Кызымовым на рыбалку в прошлом году. Нет, пожалуй, раньше… Ездил он на рыбалку ещё до организации совнархозов, когда не был прикован к своему кабинету незримой деловой цепью…
Жена играет что-то радостное, возбуждающее бодрые весёлые мысли, а Юртаев снова вздыхает и закуривает новую папиросу.
В лужице около водоразборной колонки молоденький месяц обмывает серебряные свои рожки. Недалеко от колонки кверху брюхом лежит цинковое корыто.
Вся эта картина — и тёмный, поросший мелкой травкой, припорошённый светом месяца двор, и отражение месяца в воде, и это корыто, тускло поблескивающее и похожее на щит, брошенный в подзаборные лопухи неведомым богатырём, — вдруг почему-то напомнила последнюю встречу с другом детства Олегом Гурьевым.
Это случилось год тому назад, когда Олег, оперный актёр, приезжал в родной город на гастроли. Он тогда стоял на сцене, изображающей поле битвы, и пел: «Зачем же, поле, смолкло ты и поросло травой забвенья…»
Дружба Юртаевых и Гурьевых шла из поколения в поколение: дружили деды, дружили отцы.
В знак дружбы и построились вместе: один дом на две семьи. Все они работали на станкостроительном, вместе поднимали завод после разрухи, осваивали новую технику и ещё до войны начали выпускать станки-автоматы всему миру на удивление. Во время войны все Гурьевы и Юртаевы работали на заводе и жили как бы одной семьёй.
Дом был одноэтажный, с мезонином и небольшой застеклённой верандой. Бревенчатые стены по фасаду обшиты тёсом, наличники окон и карнизы украшены вычурной резьбой. Всё это потемнело от времени, обветшало, как и во всех зданиях, переживших свой век.
Большую часть дома, три комнаты, занимает семья Гурьевых — Василий Васильевич с женой Серафимой Семёновной и дочкой Лизой.
Остальные комнаты Гурьев сдаёт. В одной, большой, ещё во время войны поселилась директор кафе Мария Ивановна Платонова с сыном Игорем, в другую лет пять тому назад въехал Захар Кызымов, душа-человек и технорук какой-то захудалой артели.
Из общей кухни в мезонин ведёт старая лестница, ступеньки которой скрипят, каждая на свой лад, издавая такие звуки, какие издают пластинки детского ксилофона, если по ним тихо ударять молоточками. Все в доме с лёгкого слова Кызымова называют лестницу «бандурой».
Две комнаты мезонина занимает инженер Юртаев с женой Мариной Михайловной и пятилетним сыном Юркой, которого недавно бабушка увезла погостить к себе в Ленинград.
Юртаев тихо напевает:
— И поросло травой забвенья…
Но жена играет что-то совсем непохожее на то, о чём думает Юртаев. В её музыке столько торжествующей силы, что инженер сбивается и больше не пытается спеть то, о чём он подумал, глядя на тёмный пустой двор.
Он думал о дружбе, которая поросла травой забвенья.
Во время войны жила в мезонине дома — его все называли гурьевским — эвакуированная из Ленинграда оперная актриса с дочерью красой-девицей Мариночкой. И Олег Гурьев и Юртаев, тогда ещё мальчишки-подростки, дружно, как и всё, что они до тех пор делали, влюбились в неё. BiMeere провожали её, вдвоём рвали для неё сирень и, подсаживая один другого, потихоньку, чтобы никого не разбудить, складывали букеты на Маринином подоконнике.
Олег увлекался музыкой. Всё собирался отец купить ему баян, да так и не купил. А потом оказалось—баян не нужен. Открылся у Олега голос, мальчишески ломкий, но Мариночкина мать услыхала в нём то, что другие услышали только через много лет, и начала учить его. Кончилась война, актриса с Мариночкой возвращались в Ленинград, Олег уезжал с ними.
На вокзале Юртаев говорил заплаканной Мариночке:
— Ты увозишь с собой моё сердце.
Ему в то время шёл двадцатый год, он уже учился в институте, и ему казалось, что впервые с сотворения мира так красиво и необыкновенно объясняются в любвя. Ей это тоже казалось, и, задыхаясь от слёз, она ответила:
— Я всю жизнь буду помнить о тебе.
Но как-то через год Серафима Семёновна, мать Олега, похвасталась: «Олежка хочет на Мариночке жениться». И тут же Юртаев получил письмо: «Все против нас: Олег, мама, вся моя родня — знаешь, какая это сила. Мне трудно».
Юртаев поехал в Ленинград, женился на Мариночке против воли всей её родни и вернулся в свой город доучиваться. Марина Юртаева тоже продолжала занятия — в консерватории. Отец и мать Олега отвернулись от Юртаева. Вековая дружба дала трещину. Кроме того, Василий Васильевич никак не мог привыкнуть к мысли, что дружок его сына босоногий мальчишка Юртаев, окончив институт, сделался инженером, хозяином цеха, где он — старый рабочий — был мастером.
Инженер Юртаев с высоты своего балкона видит тёмный двор, слегка посеребрённый хрупким светом тоненького месяца, и в глубине двора открытую дверь гаража. Из гаража падает на двор четырехугольник яркого света, и на нём, как на ковре, сидит Кызымов, свесив с колен испачканные машинным маслом руки с пухлыми ладонями. Свет из гаража освещает его круглое и тоже будто смазанное маслом лицо, гладко бритую голову, жирные плечи и грудь, обтянутую красной майкой. Он сейчас похож на какого-то блестящего толстого восточного идола, восседающего в храме.
Недалеко от него в тени видна тоненькая девичья фигурка. В светлом платьице она кажется особенно маленькой и хрупкой. Это Лиза Гурьева. Она сидит тихо, в задумчивой позе, что, по правде говоря, случается с ней не часто. Чего она не признаёт, так это тишины и задумчивости.
Захар Кызымов говорил Игорю:
— От факта не уйдёшь, нет. Она тебе кто? Она мать и достойна уважения. С другой стороны, у неё мысли какие-то не такие. Я не могу уважать мысли, не соответствующие обстановке. У нас, ты гляди, техника какая. Спутники запускаем, а она, напротив, хочет из тебя артиста сделать. Эт зря…
Игорь часто думает, что Захар не так уж прост, как кажется, что он только прикидывается душой-человеком, а сам всегда хитрит, и никто не знает, о чём он думает. Но он так простодушно умеет посмотреть на человека, посочувствовать, сказать что-нибудь приятное, посоветовать именно то, к чему у тебя лежит душа, что поневоле проникаешься к нему доверием.
— Эт зря, — повторяет он и широко зевает, сверкая крупными блестящими зубами.
Игорь, склонившись над мотором «москвича», лязгает ключом и хмурит свои густые, почти срастающиеся на переносице чёрные брови. Он вскидывает голову, отбрасывая назад падающие на глаза волосы, и на его мальчишеском загорелом лице появляется озабоченное выражение.
— Всё в порядке. Зажигание у вас барахлит.
Я сразу сказал.
— Ну и башка у тебя, — восхищается Захар. — Я целый день вокруг вертелся, а ты пришёл, раз-два, и готово. Ты, наверное, машину насквозь видишь.
Игорь усмехается: подумаешь, машина. И небрежно напоминает: — Свечу заменить надо.
— Свечу я завтра принесу, — отвечает Захар и, вытерев руки о траву, закуривает.
Сидя около гаража, на толстом полене, Лиза слушает поучения Захара, как надо жить на белом свете. Его практические советы причудливо переплетаются с весёлой трепетной музыкой, такой далёкой от всего практического.
А Захар сидит, скрестив ноги, и поучает:
— Ты думай своей головой. Поскольку ты школу закончил, мамаша теперь для тебя не руководящий, так сказать, орган, а совещательный. Ну какой из тебя артист? Ты здоровенный, лохматый, ершистый. Тебе только разбойников представлять.
— Да я и не собираюсь, — вздыхает Игорь.
— Эт правильно. Однако ты к мамаше прислушивайся. Она в своём деле профессор. Двенадцать лет руководит объектом общественного питания, и ни одного выговора, Нет, ты это сообрази, что такое. Это всё равно, что горшок слепить и глиной не замараться. И при этом учти такой факт: одеты, обуты, сыты. На одну зарплату, я считаю, тут не развернёшься.
Игорю приходилось и раньше слышать намёки на то, что его мать, директор кафе, вряд ли живёт на одну зарплату. Сначала он считал такие разговоры обывательскими и старался не обращать на них внимания, тем более, что жили они так же, как живут многие: ни бедно, ни богато.
Не знали нужды, но ничего лишнего себе не позволяли.
Захара он не особенно уважал, и то, что всем окружающим казалось дружбой, было обычной мальчишеской привязанностью и не столько к человеку, сколько к машине, которой этот человек владел и позволял когда угодно ремонтировать, а с тех пор, как Игорь получил шофёрские права, то и кататься на ней по городу.
Да и какая может быть дружба между подросткам, только что закончившим школу, и сорокалетним человеком, который занимает пост технорука в кустарной артели. Артель не бог весть какая: на окраине города несколько хибарок, в которых трудятся гончары, жестянщики, пимокаты, но всё же производство. Захар шутил: «Мыльно-гвоздильный комбинат».
Не особенно уважал Захара Игорь, однако считал его авторитетом в вопросах практических, как, впрочем, и все жители двора. Кроме того, Захар был единственным человеком на дворе, который открыто восхищался его матерью, её умением работать. И только сейчас в его словах Игорь уловил что-то новое. Он спросил:
— Вы что сказали?
— Что я сказал? Мамаша у тебя министр.
— Она работать умеет? — хмуро спросил Игорь.
Захар ответил:
— Работать и лошадь умеет.
— Глупости какие вы говорите, — брезгливо произносит Лиза и вздыхает.
Захар делает вид, что не слышит Лизиного замечания. Она, презрительно передёрнув плечиками, уходит.
Игорь ломким от возмущения голосом спрашивает:
— Так она что? Не честно, по-вашему, работает?
— Эт зря, слышь-ка, Игорь. Вот как зря. Ты ещё молодой, этих дел не соображаешь. В торговле разве честью живут? Там ловкость нужна. Дело тонкое.
Захар осторожно посматривает на Игоря, зная, что он не прощает даже намёков на какие-то незаконные доходы, которыми будто бы пользуется его мать. Но Захар снова и снова заговаривает об этом, хотя знает, какой опасности подвергает себя. Вряд ли ему нравится эта опасная игра. Не такой он человек, чтобы зря рисковать, скорее всего есть у него какой-то тайный замысел, который осуществлял он исподволь, не спеша.
Но Игорь не слушает последних слов своего собеседника. Вытирая руки, он смотрит в темноту, где неясным пятном всё ещё белеет Лизино платье. Заметив это, Захар говорит:
— Ты подмечай течение жизни, куда главная струя бьёт, туда и ступай. А против жизни не стремись. Зачем это тебе. Вот Лизавета правильно сообразила. Аттестат под замочек, а сама на производство. Такая сейчас государственная установка. А то в артисты! Эт зря. Не ходи. Денег им мало дают.
Он так увлекается своими поучениями, что не замечает, как подходит Юртаев и говорит: с — У Кызымова на всё одна мерка — деньги.
Резко повернувшись, Захар одобрительно смеётся;
— Вот как напугали вы нас. Сейчас были там, а сейчас уже здесь. Про деньги я мыслю с точки зрения… Теоретически.
