Читаем Мы из ЧК онлайн бесплатно
Взахлеб свистели паровозы. Визгливо — длиннотрубые «овечки», бросая ввысь белый пар. Громоздкие «декаподы» резали басами мартовскую синь. Звонко, с веселинкой перекликались поджарые пассажирские «катюши» и товарные «щуки»…
Городок небольшой — тридцать тысяч населения. И эти негаданные гудки вызвали в нем переполох.
Со второго этажа красного железнодорожного дома, где наша семья занимала квартиру, было хорошо видно окрест. На перроне всполошились пассажиры. По путям спешили рабочие. На грязных улочках толпились бабы в теплых платках.
С крыш деревянных домов, открывших из-под снега свои грязные доски, сорвались стаи голубей, взметнулись над башнями древнего кремля, заметались, завертелись в чистом солнечном небе.
Во все глаза смотрел я на птиц: голуби — моя страсть с детства. Я следил за своей парой турманов и беспокоился: не прибились бы к чужой стае!
На скрипучей лестнице загрохотали быстрые шаги, и в комнату влетел Пашка Бочаров.
— Айда!
Шапка набекрень, голая грудь видна из-под расстегнутого гимназического мундирчика. Глаза сияют, как фонари в темноте.
Я оторвался от окна:
— Почему гудки?
— Бунтуют! Ну, скорее, Гром!
Пашка — сын железнодорожного кондуктора. Жил он в самой бедной части Рязани, на Платошкином дворе, у Троицкой слободы. Мы учились вместе в гимназии. И заманивали тайком чужих турманов. Если находился хозяин голубей — плечо в плечо защищались…
— Не возись! — торопил Пашка, прислушиваясь к тревожным гудкам.
С шумом сбежали по лестнице и, шлепая по талому снегу, побежали через шпалы и рельсы. Люди валили в депо. И мы с ними.
На высоком карусельном станке слесарь Нифонтов. Голос ясный, громкий. Слова, что булыжины:
— Царя — по шапке! Свобода, товарищи! Проклятым порядкам — конец! Образуем Советы.
— Ура-а!
Многозвучно грохнула радость по цехам. Посветлели лица рабочих.
А через день мы с другом в ревкоме.
— Чего вам? — спросил Нифонтов.
— В Красную гвардию пиши! — выпалил Павел.
Председатель ревкома усмехнулся:
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать!
— А мне семнадцатый, — неуверенно вставил я.
— Вам учиться надобно! — отрезал Нифонтов и поднялся, считая разговор оконченным.
— Учиться? — Пашка ахнул по столу гимназической шапкой.
— К черту! Давай связным.
— Ну-ну, полегче! — Нифонтов поднял шапку и нахлобучил ее на Бочарова. — Связным — подойдет.
— А мне можно?
— Принято, Гром! — Председатель ревкома хлопнул меня по плечу и засмеялся: — Вместо трубы. Голосом будешь скликать людей.
Голос у меня был действительно громкий, басистый и по-уличному звали меня Громом.
Шли мы с Павлом и ног под собою не чувствовали: мы делаем революцию!
В небе все еще вертелись голуби. И я не утерпел:
— Погоняем?..
— Удобно ли? — засомневался мой приятель. А сам азартно следил за птицами. — Из ревкома могут турнуть, мол, молокососы…
— Последний раз.
— Ну, если последний…
До самого вечера торчали мы на крыше с шестами. Наши голуби метались в синей весенней выси… Дома меня встретили упреком:
— Революционер, уроки учи! — Отец хмуро смотрел на меня. Ему приходилось нелегко: работал один, а в семье — семь ртов.
Ледолом на речке Трубеж — бурный. В половодье льдины выпучивало даже на улицы — несказанное удовольствие мальчишкам! Вода хмельная волнами катила во всю ширь. Пароходы вплывали чуть ли не в центр города.
И жизнь настала такая же — бурная, опасная, влекущая острой новизной.
В Рязани были заводы сельскохозяйственных машин и орудий, железолитейный, «Хромкож» братьев Голдобенковых, механическая мастерская Бальмера и Хайкелиса, завод Кунашева и Макаршина… И во всех предприятиях около полутора тысяч рабочих! А партий объявилось множество: все говорили красиво и туманно. Политические митинги и собрания, манифестации и революционные шествия — дни и ночи напролет! И речи — до хрипоты…
И всюду мы с Пашкой поспевали, забросив и работу и ученье. Я к тому времени покинул гимназию и нанялся переписчиком вагонов.
По городу зашагали подростки в зеленой форме. Рукава рубах засучены. Короткие штанишки. На голове — пирожок, схожий с теперешними солдатскими пилотками. Назывались «зеленые» бойскаутами. Рабочие не любили эти отряды — в них одни сынки богатых чиновников, торговцев и военных чинов.
— Парады вам ни к чему, — говорил нам Денис Петрович Нифонтов. — Революцию делать надо. Вот на что Ленин указывает!
Нифонтов — нестарый, молодежь принимала его, как ровесника. Но годы подполья научили Дениса Петровича сдержанности и серьезности, политической мудрости.
В мае 1918 года на станции Рязань-Уральская стихийно образовалась ячейка Союза социалистической молодежи — Соцмол.
Мои родные были против того, чтобы я вступал в этот Союз. Мама хотела видеть меня инженером, а увлечение политикой она считала помехой на пути к этой цели.
— Решай сам, Володя! — заключил отец.
Он начинал свой трудовой путь привратником на Ярославском вокзале Москвы. Настойчиво занимаясь самообразованием, Василий Иванович вышел в начальники станции, а в Рязани служил уже в должности ревизора участка.
Я записался в Соцмол. В ячейке насчитывалось человек двадцать. Жарко спорили о путях революции, о мировой контре, о судьбе Кавказа и Антанты…
— Все мы — граждане. Зачем спорить? — заводил обычно речь сын путейского начальника. Говорил он с жаром. Пашка вскакивал как ужаленный и совал под нос оратора кукиш:
— Это видел? Мой отец с тормоза не слазит и кое-как кормит нас. А твой — руки в брюки и пузо выше носа! А по-твоему все равны!
Спорили до хрипоты. Бочаров оставался при своем мнении.
— Уйду я от вас! Скука зеленая.
Однажды на собрание пришел Денис Петрович и объявил: решено переименовать Соцмол в Российский Коммунистический Союз Молодежи.
— Боевой Союз, так назвать надо! — выкрикнул Пашка.
— Даешь РКСМ! — Это опять жаркий голос сына путейца.
— Нужен он тебе, как слепому зеркало! — распалился мой друг.
Из двадцати соцмоловцев программу РКСМ приняли восемь! Отсеялись попутчики и малосознательные ребята.
— Зовите в комсомол рабочих ребят и девчат, — учил нас Нифонтов. — Пашка правильно говорит: нам нужны верные бойцы, готовые до конца пойти за народное дело.
— Давай знакомых девушек и парней соберем! — предложил Бочаров. — У меня, сами знаете, тесно. Хорошо с чайком бы…
Идея эта увлекла нас. С каждого комсомольца собрали по два фунта соли. Мы с Павлом на крыше пассажирского вагона укатили «зайцами» в Чемодановку! А там — в село, менять соль на ржаную муку. Вернулись с кульками и с просьбой к моей маме:
— Александра Алексеевна, лепешек нельзя напечь?
— Отчего, пожалуйста.
Вечером собрались в нашей квартире. Каждый гость принес по четыре печеных картошки. Была и «жареная вода» — пустой кипяток.
У мамы слезы на глазах:
— Разруха проклятая!
Ей обидно, что не может она угостить нас как следует. Я обнял ее за плечи, прижал к себе:
— Все — отлично!
— Тетя Саша, знаете какая жизнь теперь настанет?.. Красивая, интересная. Для всех счастливая! — говорил Павел Бочаров.
Мама расчувствовалась и выделила каждому еще по маленькой крошечке сахарина.
И песни и смех звучали в нашей квартире до поздней ночи.
— Создадим комсомольский клуб, — предложил я. Ребята подхватили предложение. Но где найти помещение?!
— Поручите это мне и Грому! — вызвался Пашка.
Нифонтов поддержал нашу затею, и комсомол получил большую комнату на первом этаже здания, где размещалась контора участка пути.
— Ну, а мебелишку сами найдите. Смелее, комса! — Денис Петрович пожал нам руки, желая успеха.
Павел предложил реквизировать мебель у буржуазии.
— Зачем насилие, товарищи? Мы уговорим граждан полюбовно, — солидным баском говорил путейский сынок.
— Фу ты, черт! — Пашка и слушать не стал.
И мы пошли за нашим вожаком: тряхнули буржуев! В комнатах появились стулья и столы, занавески. Своими руками сработали подмостки для выступления самодеятельности. У врача попросили пианино. Он морщился, но разрешил взять. Нашли мы и граммофон. Девушки украсили цветами комнату, помыли окна.
— Знамя сообразить бы! — вздохнул Бочаров.
Красного материала не оказалось. И дома ни у кого не было кумача. Бочаров повел нас к флигелю бывшего жандарма:
— Плюшевая скатерть на столе!
На ходу решили, что переговоры будет вести сын путейского начальника. Пашка ехидно посоветовал:
— Полюбовно, так сказать, договоритесь…
Мы остались на улице, издали наблюдаем. Прошло, наверно, с полчаса, и дверь флигеля распахнулась. Наш посол спиной открыл ее, кубарем скатился по ступенькам.
— Пьяный… дерется. — Сынок чиновника вытирал кровь под носом.
Бочаров побледнел и рванул дверь. Мы — за ним. Жандарма застали в дальней комнате. Он угарно метался из угла в угол.
— Раз-зоряют! Я свободный гражданин!
Меня взяла злость: сам небось издевался над людьми!
— Цыть, гадина!
— Комсомол бить? — с яростью крикнул Бочаров. — Громов, веди гражданина Прохорова! Сдай в ревком!
Возбужденные ввалились мы в ревком. Павел с порога крикнул:
— Принимай контру, председатель!
Нифонтов нахмурился, оглядывая нас. Приподняв одну бровь, строго спросил:
— В чем дело?
Бочаров, вытолкнув бывшего жандарма на середину комнаты, распаленно заговорил:
— Бьет комсомол! Старый режим наводит!
— Вы с ним где встретились?
Мы наперебой загалдели. Нифонтов выслушал, набивая трубку табаком из кисета. Закурил. И снова подняв лохматую бровь, сказал:
— Идите домой, гражданин Прохоров.
Комсомольцы были изумлены до крайности. А Нифонтов, выпроводив бывшего жандарма, принялся нас распекать:
— Кто позволил вам позорить революцию? Советская власть — не беззаконие! Вы, как грабители, вломились в частный дом! Мальчишки самонадеянные! Стыдно, Павел! Отнесите скатерть да извинитесь.
Павел, видно, и сам чувствовал: перехлестнули! Покраснев до ушей, он насупленно оправдывался:
— Маленько нехорошо… Пойми, Нифонтов, знамя… Ребятам из депо отдал. Скости вину… А больше — вот руку секи! Слово пролетария!
Председатель ревкома перебил его:
— Сходи, Павел, сам к Прохорову. Попроси прощенья.
— Объяснюсь, — угрюмо буркнул Бочаров.
— А знамя… делайте, — добавил Нифонтов.
Павел расцвел и уже с задором выпалил:
— Объяснюсь.
Какая встреча у них вышла, мы так и не узнали. Но бывший жандарм, завидя издали кого-либо из наших комсомольцев, раскланивался.
Токарь Костя Ковалев красиво написал на красном плюше: «Железнодорожная ячейка РКСМ». А на оборотной стороне: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Со знаменем пошли мы от депо к своему клубу через пути.
Павел поднял над головой наше знамя. Тяжелая алая материя развернулась на свежем ветре. Мы невольно подобрали ногу. В груди у меня стало тесно и тепло от какого-то нового волнующего чувства. Мы — организация. Мы — бойцы Революции!
Наша квартира была над клубом, я принес из дому большой пузатый самовар. Вечерами мы «жарили» воду и пили чай. Граммофон наяривал романсы…
Летним поздним вечером нас собрали срочно в клуб. Там были Нифонтов и учитель железнодорожной школы, старый большевик с черной бородкой. Первым заговорил Денис Петрович.
— Враг поднял голову, товарищи. В Рыбинске и Ярославле идут бои с эсерами. Банды генералов Мамонтова и Шкуро продвигаются к границам нашей губернии. Революция в опасности!
— Считать себя мобилизованными! — отрубил Пашка.
Нифонтов остановил его мягко:
— Не торопитесь. С врагами не в игру играть. И убить могут и поранить. Подумайте, товарищи!
Расходились по домам молча. А назавтра не пришел получать винтовку сын начальника участка пути. Пашка отплевывался и ругался. Нифонтов успокоил его:
— Не жалей! Голубая кровь…
— Что за кровь такая, Денис Петрович? — спросил я.
— Не рабочая то есть, буржуйская.
Вооруженная комсомольская ячейка проходила строевую подготовку в Козьем саду. Стрелять учил нас Нифонтов. Комсомольские наряды ЧОНа — частей особого назначения — охраняли помещение партийной ячейки большевиков, денежные кассы станции, патрулировали пути и грузовые площадки. Случались перестрелки: враги нападали на караульных. К счастью, наши комсомольцы возвращались с дежурства невредимыми.
Подошла и моя очередь дежурить у денежной кассы. Я заперся и заложил окна изнутри ставнями. Обошел комнаты, с силой потянул запоры: все надежно! С легкой усмешкой вспомнил, как моя мать не отпускала на дежурство.
— Если уж так надо, иди с отцом! — говорила она сердито.
— Да он, мать, взрослый, — шестнадцать полных!
— Доведете меня до могилы, окаянные!
Мама не умела жить для себя. Только с годами начинаешь понимать мамин подвиг и материнские жертвы. Бесконечные переезды вслед за отцом, с детьми, со скарбом, вечные заботы о куске хлеба… Много волнений приносили и мы, дети — юность ведь эгоистична и самоуверенна…
На дежурстве сначала все было спокойно. Меня обуяла гордость: доверена охрана! И чего боялась мама?.. Винтовка со штыком, в магазинной коробке пять боевых патронов. И дверь на крепком замке. И ставни заболчены изнутри…
К полуночи я почему-то все чаще поглядывал на дверь и прислушивался. Голова клонилась к столу, и веки слипались. Ночные шелесты и шорохи сливались в однотонный шепоток…
Руки разжались, и винтовка с грохотом упала. Я ошалело схватился за штык и замер. Тихо. В отдалении гукала маневровая «овечка».
«Разберу-ка винтовку, а потом соберу», — решил я, чтобы не уснуть. Обошел комнаты, заглянул в печку. Потрогал болты на ставнях. И сел за стол.
— Курок, боевая пружина, планка, личинка, выбрасыватель, — вслух рассуждал я, перебирая части затвора.
И вдруг сильно рванули дверь снаружи. Зазвякал крючок в петле. Вот-вот сорвется. Кто-то ломился в кассу!
Торопливо сдвинул части в кучу, стараясь быстрее собрать затвор — куда там!
В дверь барабанили, рвали с силой болты ставень, И мне стало страшно. Добежал до выключателя и погасил свет. В полной темноте стучу прикладом и что есть мочи кричу:
— Стрелять буду! — А сам дрожу, губы пересохли.
Шаги под окнами затихли.
Сквозь щели в ставнях просачивался жидкий свет уличного фонаря. На цыпочках я обошел комнаты: болты целы, замок на месте, крючок в петле… Но дрожь не могу унять. И так до самого утра.
С повинной головой пришел к Нифонтову:
— Не комсомолец я… Очень боязливый… И затвор быстро собрать не научился…
Выслушав мое путаное объяснение, Денис Петрович сердито отчитал:
— Плохо, комса! Ни к черту не годно! Садись, Громов, да три часа к ряду собирай и разбирай затвор! А насчет комсомола — товарищам расскажи.
Совсем расстроенным вернулся домой. Спать расхотелось. Забрался на чердак и рассказал воркующим голубям свои злоключения. Они доверчиво смотрели на меня желтыми круглыми глазами. Садились на плечи, клевали зерно на моих ладонях. К обеду спустился вниз. Навстречу Пашка с ребятами.
— Ну, как отдежурил? — спросил Бочаров.
Что ответить другу?.. Сказать правду — засмеют. Умолчать — дружба не позволяет. А Павел, видя мое замешательство, насторожился:
— Случилось что?
Кто-то не удержался и прыснул. Я сразу не понял, в чем дело. Но, увидя лукавые глаза Бочарова, догадался, кто стучал и гремел ночью.
— Страшно было? — спросил Пашка, смеясь и обнимая меня за плечи.
— А то нет!
Вечером только и разговора было о том, как ребята проверяли мою бдительность и как я вел себя храбро.
Нифонтов пришел в наш клуб. На стол положил круглые черные пластинки.
