Читаем Муха и Мухин онлайн бесплатно
Виктор Широков
МУХА И МУХИН
Рассказ
Муха - это не то, что вы думаете, не противное приставучее жесткокрылое насекомое, не широкоизвестный гранатомет и, наконец, не фамилия, а прозвище, странная кличка кошки, обретающейся у четы Гординых. Мухин же (ударение можно менять: и Мухин, и Мухин, в зависимости от настроения, и на первый слог, и на последний) - сын Мухи и по совместительству иногда её супруг. У кошек подобное не возбраняется.
Муха появилась на кухне Марианны Петровны Гординой года четыре тому назад. Вообще Марианна Петровна - женщина исключительной хозяйственности, работоспособности, встающая затемно, жертвенно готовящая еду многообразной живности своей квартиры: супругу, экс-доктору и приват-поэту, двум кобелькам коккер-спаниелям, трем кошкам (впрочем, у истоков нашего повествования у Гординых был только один пес и один взрослый двенадцатилетний кот), и в то приснопамятное летнее утро не изменила своей годами выработанной привычке. Тогда, подойдя к окну и откинув фрамугу. Марианна Петровна отчетливо услышала истошный чуть ли не детский плач.
Надсадный вопль неведомого существа доносился откуда-то из-под окна квартиры, прямо от двери в подвал, расположенный под квартирой Гординых. Хозяйка не поленилась и как была - в халате, в тапочках на босу ногу вышла на воздух, обошла метровую загородку кирпично-бетонной кладки, прикрывавшую бетонированную же яму, в глубине которой темнела железная дверь в подвал; спустилась по невысокой лестнице и обнаружила хрипящий, почти уже не мяукающий комочек, который, расправившись, вцепился двумя десятками коготков в её ладонь, и сердобольно принесла мохнатый огрызок в свою надраенную до блеска кухню, дала подкидышу молока в блюдце и разом бездумно впустила явную сироту в свое сердце.
Кошка выросла быстро; расцветкой и расположением белых пятен на черной шерсти весьма походила на гординского кота, по-султански оприходовавшего всех окрестных кошек, и в то же время проявила стать явно восточной породы. "Ориенталка, если не сиамка наполовину", - утверждал Владимир Михайлович Гордин, невзлюбив поначалу нахальную самозванку, отобравшую у него частицу любви и внимания Марианны Петровны; явную втирушу, лишний роток. Ему ведь прибавилось хлопот по части прокорма. А впрочем, может быть, так только казалось, но все равно было достаточно тягомотно взыскательному эпикурейцу впускать напористую шерстистую писюху в отлаженный обиход среднестатистической московской семьи: пойдут-пойдут непременные котята, а вот кто их топить будет?
Гордин с присущей медикам (а он был врачом по первой позаброшенной профессии) резкостью и прямотой рубил суждениями, что называется, сплеча.
Вскоре у миловидной кошечки обнаружилось отнюдь не вегетарианское пристрастие - она целенаправленно охотилась на случайно залетевших в квартиру мух, цепко ухватывала их твердыми острыми коготками и молниеносно съедала немыслимое лакомство. Так что экзотичное прозвище её возникло не на пустом месте.
Мурзик новую квартирантку невзлюбил. Впрочем, сначала он относился к ней вполне равнодушно; потом же, повинуясь непреложному закону природы, быстро и незаметно для своих хозяев согрешил с восточной прелестницей; и вот как-то ранним утром Гордин проснулся от чуть ли не цыплячьего щебета стайки свежерожденных котят под его просторным ложем. (Жена благоразумно и предусмотрительно уехала к дочери на дачу и он, горемыка, просто вынужден был стать если не кошачьим акушером, то киллером).
Владимир Михайлович спросонья тогда едва нахлобучил очки, отодвинул диван от стены и обнаружил то ли шесть, то ли семь котят, щуривших полуслепые глазенки, тянущих во все стороны лапки, разевающих беззубые ротишки; и Муху, пытающуюся, как Александр Матросов огнеметный дот, прикрыть всех котят своим узким как изогнутая сабля, освободившемся от бремени туловом.
Гордин сноровисто принес пластмассовый таз, поклал туда всех котят и совсем было, решил их прикончить одним махом, но задумался: не дать ли Мухе испытать полноценную радость материнства, все-таки старому Мурзику уже требовался наследник и восприемник и к тому же властитель кошачьих судеб был в душе романтик и неисправимый гуманист.
Сначала Владимир Михайлович облюбовал одного котенка, даже не присматриваясь, какого он пола, но потом переменил выбор; его привлек котенок, более щедро одаренный белым фигуративным окрасом: причем не только все четыре лапки его были окунуты в белые носочки, а белый шейный бант предусмотрительно переходил в того же цвета фартук на животике, но и всю мордочку разделяла надвое аккуратная белая полоска, словно проведенная кисточкой, несколько щедрее пачкавшая левую половинку рта.
Так в квартире Гординых утвердился Мухин, а все остальные единокровные и единоутробные его братья и сестры были благополучно утоплены поэтом-гуманистом в ведре с водой и вынесены в мусорный контейнер.
Муха потом долгое время перепрятывала сынишку, таскала его в зубах, как мышь; усердно тетешкалась, как с любимой игрушкой; словом, вела себя как истинная первородящая, осчастливленная волею провидения.
Мухин вырос барчуком, ленивцем, нахаленком с примесью кошачьей олигофрении, обусловленной влиянием возможного инцеста (Гордины ведь считали Муху незаконнорожденной дочерью Мурзика), но полностью поручиться за справедливость подобного суждения Владимир Михайлович, конечно, не мог. Хотя нередко не только думал об этом и с поэтической настойчивостью убеждал Марианну Петровну присоединиться и слиться в едином порыве безоговорочного осуждения разврата; мало того, он пытался получить хотя бы устное согласие любых других слушателей, бывавших в гостеприимном доме собакокошколюбов.
Старый Мурзик после рождения сына, как говорится, забил болт на романтические отношения с Мухой и крайне редко снисходил до общения с вероломной развратницей. Он был тертый калач, ушлый и дошлый парниша, которому не стоило класть палец в рот, и своими повадками превосходил любого закоренелого дон-жуанчика, не обладавшего кошачьим хвостом.
Владимир Михайлович вывез его из тверских земель. Пылкий поэт, устав от службы в издательстве, лет одиннадцать-двенадцать тому назад пребывал по зимней поре на местной турбазе вместе с дочерью-школьницей, переводил тогда истово очередной сборник очередного казахского поэта для "Советского писателя" и вот в предпоследний вечер, гуляя по лесопарку, наткнулся на странноватого котенка, сидящего как статуэтка на заснеженной скамейке. Причем этот хвостан вместо того, чтобы немедленно дать деру, не только позволил себя гладить, но и дал затолкать себя полностью за полы дубленки, затем дотрясся до турбазовского номера, не удрал почему-то через предусмотрительно открытую дочерью балконную дверь (Злата явно хотела выпроводить пришельца, в первую очередь, боясь гнева матери, чистюли и привередницы по части домашних новаций и причуд своего безалаберного супруга-поэта), всю долгую дорогу (вначале на грузовике, после опоздания на автобус, потом на электричке) до столицы не отлучавшегося от новоявленного хозяина, впадавшего от прикосновения его крепких рук в подобие транса, чуть ли не каталепсии.
Позже Марианна Петровна выяснила, что уши Мурзика были сплошь забиты серой; она вымыла шприцом мощные черные залежи, "пробки"; вылечила переселенца от ушного клеща, который котенок подцепил в тверском лесомассиве, но магическое действие гординских рук на кота было долго ещё очевидно и демонстрировалось домочадцам и редким гостям, пока наслаждавшийся собственным могуществом хозяин не перестал, наконец, уделять этому повышенное внимание.
Мурзик быстро приноровился к новому месту обитания. Он перебегал с подоконника на подоконник, цепко изучал заоконный пейзаж, перенял от керри-блю-терьера охранные повадки и даже погавкивал на подозрительное шевеление снаружи дома. Кошачий Маугли не умел мяукать, из-за "пробочной" глухоты и одиночества он не перенял в тверском детстве грассирующую речь своих длиннохвостых соплеменников. А новый друг Джон сумел научить только собачьей брехне, сдавленному глухому отрывистому лаю.
Мурзик занимался успешно и самолечением. Он заходил в детскую комнату, забирался на письменный стол и, нажав всем весом на педаль-выключатель, часами лежал под зеленой настольной лампой, прогревая больные уши.
Ему никто не мешал. Хозяева разбегались рано утром на работу, приходя поздно вечером. Владимир Михайлович служил в издательстве, Марианна Петровна преподавала детишкам историю древнего мира, хотя в последнее время её все больше занимала наука наук - философия. Их молчаливая дочка Злата тоже почти полный световой день проводила в учении; после общеобразовательной школы она, часто даже не заходя домой, мчалась в студию юных художников, где осваивала азы графики и живописи. Кот был вынужден приноравливаться только к одному завсегдатаю совместного жилья - псу по кличке Джон, керри-блю-терьеру, необыкновенно породистому с великолепной родословной и связкой золотых медалей, который до сближения с Мурзиком обитал в своем животном одиночестве добрый десяток лет и возымел первоначально к коту большой интерес. Он любил его обнюхивать, как мохнатый кусок сыра; дружелюбно приглашал разделить игры с мячом или резиновыми игрушками; любил дотрагиваться лапой до мягкого, словно подушка живота. Спать вдвоем было также для каждого из них теплее. Но по утрам и вечерам их словно что-то раздирало; просыпалась вековая ничем необъяснимая неприязнь между родами, словно между мусульманами и христианами.
"Пуштунские племена" - окрестила их Марианна Петровна за то, что кажим божим утром они пробегали друг за другом, порой чередуясь местами (убегающий - догоняющий) по всем кроватям, по всем комнатам первоэтажного жилья.
Мурзик, как вы, надеюсь, помните, появился в доме Гординых аккурат под очередной Новый год; его новоиспеченный хозяин по этому поводу даже сочинил небольшую поэмку или же длинное стихотворение "Пес и кот", только никак не удосуживался опубликовать это юмористическое стихотворение, ибо сдавать его в редакцию журнала следовало примерно за полгода до приуроченного срока Новогодья; естественно летом он о переломе зимы не вспоминал, замороченный неотложными делами, а за месяц-другой до вожделенного праздника, спохватившись, понимал, что, увы, опять опоздал.
Так вот, как-то ранней весной, а может в самом начале лета Владимир Михайлович, человек весьма хозяйственный и крайне бережливый по мелочи, позволил от чистого сердца коту вылизать освободившуюся баночку из-под рыбных консервов. Для кошек ведь рыба - первейшее лакомство. Вскрывал же он эту баночку нелюбимым консервным ножом (у него был и любимый, не оставляющий зазубрин) и оттого возможно с особым остервенением; что ж, края вскрытия оказались в жестяных заусеницах, напоминающих не то зубы крокодила, не то рыбки-пираньи. Кот поранил от усердия язык, обиделся и ушел из дому. Последнее выполнить ему было особенно легко, поскольку через открытое кухонное окно он легко соскакивал на бетонную оградку подвала и далее - на землю.
Кот ушел, вся семья Гординых (и виновник ухода, так, кстати, и не осознавший свою вину полностью, и его благоверная, напрасно долгое время ещё вбивавшая осознание вины незадачливому консервовскрывателю, и дочь Злата, метавшаяся между родителями, каждого из которых любила наособинку, жалевшая кота-переселенца взрослеющим умишком, но ещё больше бездумным, предназначенным для любви сердцем считавшая по её девичьему разумению и суждениям, вычитанным из газет, что бедолага, скорее всего, отправился восвояси, в приволжские леса, повинуясь зову крови и родины) погрузилась в траур из-за исчезновения фактического члена семейства; пес Джон временами тоже явно грустил, то ли по утренним пробежкам, то ли по невозможности самому удрать по-кошачьи через окно, то ли, наконец, по причине неуклонного старения собачьего организма и соответственно ностальгии. Пес был в этой безалаберной семье единственным доподлинным философом, корни его рода шли из Ирландии, давшей миру Свифта, Джойса и Уайльда, высокочтимых его образованными хозяевами.
Так ни шатко, ни валко прошел год. Может, чуть более, чуть менее. Как обмолвился вечно рифмующий Гордин по другому поводу, но тоже о традиционном отрезке времени: "длился, тянулся, мелькнул и пропал..."
И вот Марианна Петровна со Златой зачем-то отправились через внутренний двор, окаймленный "хрущобами", в сторону железнодорожной станции, то есть той дорожкой, которой обычно Гордины не ходили, ориентируясь в основных перемещениях прежде всего на шоссе, вдоль которого располагались все необходимые жизнетворные и жизнеполезные учреждения, как-то магазины, школа, поликлиника, аптека, кинотеатр. И надо же буквально в десятке метров ходьбы и в двух шагах от дорожки они узрели пропавшего Мурзика, а он сразу же узнал неосторожных хозяев.
Кот был схвачен, доставлен домой, торжественно вымыт и накормлен по первому разряду всевозможными деликатесами, какие только водились в эпоху так называемого "застоя".
Владимиру Михайловичу отныне было строго-настрого запрещено приближаться к коту со своими пагубными услугами, а керри-блю-терьер, осторожно обнюхав усатого и, признав в нем блудного сына, стал заботиться о нем в дальнейшем поистине по-отечески и спать они снова стали вместе: пес большим клубком, а кот - малым, внутри основного.
По возвращении у Мурзика обнаружились многие новоприобретенные наклонности и странности, так он оказался приучен ходить по большой и малой нужде в унитаз, только смывать оказался неспособен. Затем он особенно возлюбил своего обидчика, старшего Гордина, и всегда встречал его вечером первым, вспрыгивал уже в коридоре хозяину на плечи, едва Владимир Михайлович сбрасывал верхнюю одежду, устраивался наподобие живого воротника и в этом виде перемещался часами. Иногда (чаще после того, как Гардин принимал ванну) он пристраивался к мощному обнаженному предплечью хозяина, не больно, но крепко закусывал кожу зубами, распластывался вдоль руки, когтисто обхватывая её лапами, и показывал дальнейшим своим поведением, что принимает хозяйскую руку за большую белую кошку. Кроме того, у Мурзика открылись экстрасенсорные способности, он безошибочно определял у любого члена семьи наиболее болящий на тот момент орган, и устраивался на проекции этого орган чаще всего во время сна выбранного им пациента, и лежал на облюбованном месте часами, кстати, добиваясь желаемого целительного результата, выздоровления. У Марианны Петровны он старательно эскулапил суставы рук и ног, а у Златы и Владимира Михайловича - их головы.
