Читаем Мотив омелы (ЛП) онлайн бесплатно

Праздничный роман-новелла со слоубёрном от ненависти до любви, идеально подходящий фанатам «Мой любимый враг» и «Вам письмо».

Глава 1

Плейлист: Ella Fitzgerald — Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!

Мир — это снежный шар. Крупные застывшие хлопья кружат вокруг меня, падая с серебристого как фольга неба. Холодный порыв ветра жалит мои щёки и треплет одежду. Это моя утренняя прогулка до «Книжного Магазинчика Бейли», где я являюсь со-управляющей и местным энтузиастом праздника, и я начинаю декабрь так же, как и много лет до этого: мои руки в митенках обхватывают стакан горячего какао с перечной мятой (с шоколадным сиропом и двойной порцией взбитых сливок), пока хрипловато-сладкий голос Эллы Фитцджеральд поёт в моих наушниках.

«Пусть идёт снег! Пусть идёт снег! Пусть идёт снег!»

Распахнув дверь книжного магазина как раз в тот момент, когда песня закачивается, и голос Эллы стихает, я стягиваю свои шумоподавляющие наушники, которые благодаря густому белому искусственному меху держат мои уши в тепле. Пора посмотреть в лицо реальности: эта изумительная жизнь, полная праздничных мелодий, живописного снегопада и управления «Книжным Магазинчиком Бейли» была бы мечтой, воплотившейся в жизнь, если бы не одна маленькая деталь…

Мой взгляд останавливается на знакомой территории: высокий рост, широкие плечи и накрахмаленный снежно-белый хлопок.

Ладно. Маленькой эту «деталь» не назвать.

— Мисс Ди Натале, — холод в голосе моего оппонента стекает по моему позвоночнику как капля, только что упавшая с сосульки.

Я попой захлопываю дверь, затем локтем задвигаю засов и запираю нас внутри, поскольку до открытия ещё час. Держа своё горячее какао и холщовую сумку с украшениями ручной работы, сделанными для праздничного настроения, я отвечаю с притворной бодростью:

— Мистер Фрост.

Мой враг с очень подходящей фамилией¹ многозначительно смотрит на антикварные настенные часы, отчего его лицо оказывается в профиль. Красивый прямой нос, скулы, которыми можно резать лёд, сильная линия подбородка. Одна тёмная бровь выгибается, и его зелёные глаза цвета гаультерии пригвождают меня к месту.

— Как хорошо, что вы присоединились к нам… с опозданием на три минуты.

Я его ненавижу. Он колючий остролист в пихтовой гирлянде моей жизни.

Двенадцать мучительных месяцев я терпела совместное управление старейшим независимым книжным магазином в городе с Джонатаном Фростом, истинным Скруджем, и если честно, я считаю чудом, что продержалась так долго и не слетела с катушек.

Удерживая его взгляд, я делаю большой и шумный глоток взбитых сливок со своего горячего шоколада, затем облизываю губы, поскольку это действует ему на нервы, и после замечания про «опоздание на три минуты» это меньшее, чего он заслуживает.

Его взгляд опускается к моим губам. Челюсти сжимаются. Затем он резко отворачивается.

— Дайте угадаю, — его голос звучит ворчливо, глаза сосредоточены на невскрытой коробке новинок, пока он выдвигает лезвие канцелярского ножа и потрошит коробку так, будто это брюхо рыбы — одним четким разрезом по шву. — Они неправильно приготовили ваше дорогущее шоколадное молоко.

Я скриплю зубами, проходя вдоль витрины.

— Это горячее какао. И они забыли добавить перечную мяту. Я не могу начинать праздничный сезон без неё.

После того, как я обхожу его, он потрошит следующую коробку с плавной грацией хладнокровного убийцы. Я наблюдаю, как он опускает выдвижное лезвие, кладёт нож перпендикулярно краю столешницы, затем рывком открывает коробку, наглядно демонстрируя, как напрягаются мышцы у него под рубашкой.

Это трагедия, что личность, подобная куску угля, наделена таким телом.

— Глаза выше, Габриэлла.

— Я слежу за этим канцелярским ножом.

— Конечно, так и есть.

Мои щеки пылают. Я с силой своего раздражения ставлю праздничные украшения на прилавок и слышу, как одно треснуло.

— Любой, кто знал бы, сколько слэшеров вы прочли, мистер Фрост, следил бы за этим канцелярским ножом.

— Значит, она присматривается не только к моим мускулам, но и к моим личным покупкам в книжном магазине.

— Я… — у меня вырывается разъярённый рык. Но когда я отворачиваюсь от него и замираю, моя ярость тает, потому что я замечаю на столе тарелку с изящным сахарным печеньем. Выполненные в форме, которая является данью уважения каждому зимнему празднику, они сверкают бриллиантово-яркими кристаллами сахара. Наклоняясь, чтобы рассмотреть поближе, я вдыхаю их аромат. Насыщенный, маслянистый, сладкий. Я уже чувствую, как они тают у меня на языке.

— Откуда они взялись?

— Угадай с одного раза, — Джонатан взваливает обе коробки себе на плечи, отчего под его рубашкой появляются ещё более отвлекающие мускулы.

Я поворачиваюсь лицом к загадочному печенью, чтобы меня не обвинили в том, что я пялюсь на его задницу, пока он идёт к полкам, посвящённым новым изданиям. Ломая голову, я ставлю на стол своё горячее какао, затем снимаю варежки, шарф и пальто и вешаю их на свой привычный крючок. Я беру с тарелки одно из печений, рассматривая его.

— Чета Бейли?

Джонатан устало вздыхает.

— Что? Это совершенно разумное предположение!

Владельцы книжного магазина, мистер и миссис Бейли, заходят сюда нечасто, но они заботливые, и они для меня как бабушка с дедушкой. Я проработала у них шесть лет, сначала неполный рабочий день во время учёбы в колледже, затем последние два года в качестве управляющей, после окончания учёбы. Они знают, как сильно я люблю декабрь, всё праздничное и, конечно же, сладости. Я легко могла представить, что они заказали доставку печенья в магазин для нас (Джонатана они тоже любят по какой-то непонятной причине).

Итак, если они не отправляли печенье, то кто же тогда? Больше никого нет, из-за очень ограниченного бюджета в этом году и того факта, что наш единственный помощник, студент колледжа, работавший неполный рабочий день, уволился на прошлой неделе. Очевидно, Кларк счёл нашу с Джонатаном динамику «токсично враждебной».

Ну и дети пошли. Вообще не выносят конфликтов.

— Что ж, тогда, мистер Фрост, — я рассматриваю печенье. — Если не от Бейли, то откуда они взялись?

Джонатан цокает языком, выстраивая идеально ровный ряд книг.

— «С одного раза», Габриэлла, означает «с одного раза».

Озадаченная, но очарованная божественным ароматом сахарного печенья, я почти откусываю кусочек. Затем останавливаюсь. Над моей головой вспыхивает лампочка. Указывая печеньем в его сторону, я окидываю Джонатана подозрительным взглядом.

— Ты.

Он замолкает, и книга, которую он держит, застывает в воздухе. Затем он медленно оглядывается через плечо, и наши взгляды встречаются. Его лицо… непроницаемо.

Пусть мне нелегко интерпретировать выражения лиц людей, но чем дольше я их знаю, тем лучше могу наблюдать закономерности и запоминать их значение. После двенадцати несчастных месяцев наблюдения за множеством едва уловимых изменений в его высеченных изо льда чертах лица я знаю больше выражений Джонатана Фроста, чем мне хотелось бы признать. Но конкретно это — новое.

Выбитая из колеи, я прикусываю нижнюю губу — капелька боли, чтобы успокоиться. Я наблюдаю, как его взгляд опускается к моим губам, его глаза темнеют.

Внезапно мне становится ужасно жарко в моем изумрудно-зелёном платье-свитере. Отопление включено на максимум?

— Если ты принёс это печенье… — я пытаюсь взять себя в руки, но мой голос странно хриплый. — Вопрос один… зачем?

Взгляд Джонатана поднимается и встречается с моим. Ещё одно выражение, которое я не узнаю. От этого у меня сводит живот.

Он открывает рот, как будто собирается мне ответить, но тут кто-то стучит кулаком во входную дверь магазина. Джонатан хмуро смотрит в его сторону и рявкает:

— Закрыто до десяти!

В комнате стало прохладнее, и все те мысленные фокусы, которые Джонатан проделывал со своими глазами, исчезли. Здравомыслящая и вернувшаяся в свою шкуру, я бросаю печенье, как горячую картофелину, стряхиваю крошки с рук и направляюсь к входной двери.

— Слишком боишься, чтобы попробовать? — тягуче интересуется он.

Должно быть, печенье принёс именно он. Вероятно, испёк с нуля только для того, чтобы добавить в тесто слабительное.

— День, когда я съем то, что вы приготовили, станет днём, когда ад замёрзнет, мистер Фрост. И просто, чтобы вы знали, отравление кого-либо является уголовным преступлением.

Он вернулся к полкам, аккуратно расставляет книги в ряд.

— Если несмертельно, то сидеть всего несколько лет.

Я натыкаюсь на дверь, крича:

— Я так и знала!

— Серьёзно, Габриэлла, — он закатывает глаза. — Я читаю триллеры. Это не значит, что я хочу оказаться в одном из них.

— Я всё равно спрячу канцелярские ножи.

Собираясь отпереть дверь, я ловлю своё отражение в матовом стекле. После утренней дороги на работу, продуваемой всеми ветрами, и интеллектуальных игр Джонатана я выгляжу так, словно прошла сквозь торнадо: щёки раскраснелись так же, как и мои губы; карие глаза размером с блюдца лихорадочно моргают; мои медово-каштановые распущенные локоны, которые обычно падают на плечи, выглядят наэлектризованными.

— Кошмар, — пока я суечусь со своими волосами и приказываю глазам выглядеть менее безумными, по моей шее пробегает покалывание осознания. Глаза Джонатана встречаются с моими в отражении в стекле. Он ещё раз холодно выгибает бровь. Я показываю ему язык.

— Очень по-взрослому, — говорит он.

— Это говорит парень, оставляющий какого-то бедного курьера замерзать на тротуаре.

Джонатан — кто бы мог подумать — упрямец, который не отпирает дверь до открытия магазина, но иногда курьеры теряются и не могут найти вход в переулок. Я тот отзывчивый человек, который помогает им.

Отодвинув засов, я открываю дверь и вижу курьера — по крайней мере, его ноги — шатающегося под тяжестью букета, который заслоняет верхнюю часть его тела.

Голос из-за цветов произносит:

— Доставка для мисс Габриэллы Ди Натале?

Я смотрю на букет с отвисшей челюстью. Эти цветы стоят сотни долларов. Малиновые розы и бархатные пуансеттии, весёлые веточки сосны и остролиста, белоснежные лилии размером с обеденную тарелку. Их приторный запах ударяет мне в нос, и от яростного чихания я сгибаюсь пополам.

Тёплое туловище размером с дом протискивается мимо меня, когда очередное чихание сотрясает моё тело. Джонатан хватает конусовидную вазу так, словно это веточка, а не десять килограмм цветочного богатства, и тянется прямо к записке, вложенной внутрь. Мне не менее любопытно узнать, от кого это — я знаю не больше него.

— Эмм, но… — курьеры, наконец, выглядывает из-за букета. — Это для мисс Габриэллы Ди… — его голос стихает под ледяным взглядом Джонатана. — Мне нужна подпись.

— А что, похоже, что она в состоянии расписаться? — Джонатан резко поворачивает голову в мою сторону, когда я сгибаюсь пополам от очередного чихания, затем размашисто расписывается. — Габриэлла, скажи ему, что я не краду твои цветы.

— Не крадёт. Всё в порядке. Спа… а-а-а-апЧХИ!

— Счастливых праздников, — говорит Джонатан, закрывая дверь у курьера перед носом. — Это последнее первое декабря, когда я появился с оливковой ветвью в виде выпечки. Ты обвиняешь меня в том, что я отравлю тебя печеньем, тогда как твой парень дарит тебе биологическую отраву, — он пересекает магазин по направлению к подсобке, методично выдёргивая каждую лилию из букета. — Ну и типа ты себе нашла.

Я сгибаюсь пополам от чихания, от которого сотрясаются все мои носовые пазухи.

— Ч-что?

— Знает тебя достаточно хорошо, чтобы отправить праздничный букет, но недостаточно хорошо, чтобы убедиться, что у букета будет слабый аромат. Сильные запахи заставляют тебя чихать и вызывают головную боль.

— Он не… Подожди. Откуда ты это знаешь?

— Двенадцать месяцев, мисс Ди Натале, — Джонатан кладёт букет на прилавок, распахивает заднюю дверь, ведущую в переулок, и выбрасывает лилии стоимостью в сто долларов в мусорный контейнер так, как будто это какие-то паразиты.

— Двенадцать месяцев что? — спрашиваю я.

Закрыв дверь, он направляется на мини-кухню в комнате отдыха, где мы держим кофейник и кружки, а также шкафчик с закусками, полки которого разделены посередине разделительной лентой, как будто мы враждующие страны, и уголок упаковки чипсов, вторгающийся на территорию противника, является поводом для войны.

Джонатан включает воду в раковине и закатывает рукава до локтей, каждый подворот безупречного белого хлопка обнажает пять новых сантиметров рельефных мышц и лёгкий покров тёмных волосков. Я говорю себе перестать пялиться, но не могу.

Помимо двух моих лучших друзей, которые также являются моими соседями по комнате, единственный человек, с которым я провожу так много времени — это Джонатан Фрост с сосулькой в заднице, и я думаю, что это деформирует мой мозг — изо дня в день, восемь вечных часов рядом с ним. Касаться локтями, когда мы проходим мимо друг друга в магазине. Наблюдать, как он кряхтит и напрягает все эти мышцы, открывая коробки и расставляя товары на полках. Ловить то, как он прищуривается, когда я нарушаю правила, плюхаюсь на пол рядом с юным посетителем и открываю книгу, чтобы почитать ему или ей.

Иногда в эти невысказанные моменты происходят подобные вещи. Мой разум стирает пятьдесят две недели ежедневных склок и мелких сражений за власть и делает необъяснимый поворот, как будто зацикливаясь на его предплечьях, смотря на его руки, когда они скользят и трутся под водой. А потом я начинаю думать о других случаях, когда руки сгибаются и ладони становятся влажными. Я думаю о согнутых пальцах, и теперь его большой палец трёт чернильное пятно на ладони, а я думаю о том, как его большой палец трёт другие места и…

— Двенадцать месяцев, — его голос громом разносится по воздуху, и я выпрямляюсь, словно молния только что пронзила мой позвоночник. — Пятьдесят две недели. Шесть дней в неделю. По восемь часов в день. Две тысячи четыреста девяносто шесть часов, — сосредоточив внимание на своей задаче, он выключает воду, резким движением срывает с подставки бумажное полотенце, затем вытирает руки. — Хочешь верь, хочешь нет, но я кое-что узнал в процессе.

Собравшись с духом, я складываю руки на груди.

— Понятно. «Держи друзей близко, врагов ещё ближе». Разве не так говорится?

Джонатан поднимает взгляд и смотрит мне в глаза, и его пристальный взгляд говорит на каком-то загадочном языке, которого я не понимаю.

Я ненавижу это чувство. Оно старое и знакомое, и оно никогда не перестаёт вскрывать язву моих сложностей с социализацией. Я нейроотличная девушка в нейротипичном мире, и мой аутичный мозг не читает людей так, как это делает Джонатан Гений Тактики Фрост. Это одна из самых первых вещей, которая вызвала у меня неприязнь к нему: я чувствую его хитрость, его холодный, расчётливый ум. У него есть то, чего нет у меня, он видит то, чего не могу я, и он безжалостно владеет этим оружием. Именно поэтому чета Бейли наняла его.

Потому что в нём есть всё, чего нет во мне.