Читаем Морские львы онлайн бесплатно
В американских нравах заметно какое-то однообразие, которого не встречаешь в Старом Свете. Только внимательный наблюдатель отличит американца восточного от американца западного, жителя северного — от южного, жителя прибрежья — от обитателя центра Соединенных Штатов. Однако, несмотря на общий характер американского общества, есть исключение из этого однообразия; в некоторых частях Соединенных Штатов замечаем не только различие, но даже оригинальность нравов и особенности быта.
В то время как соседние графства почти потеряли совершенно свой отличительный характер, Сюффолк, одно из трех графств, протянувшихся через Лонг-Айленд[1] и составляющих самые старинные части Штата Нью-Йорка, нисколько не изменился. Сюффолк остался Сюффолком. Население этого графства происходило от английских пуритан[2], которые эмигрировали в Америку.
Прибавим, что Сюффолк имел только один приморский порт, хотя его берега имеют гораздо большее протяжение, чем остальная часть Нью-Йоркского штата. Это даже не был порт для общей торговли, так как он оживлялся только китоловными судами, и ловля китов составляла промысел его жителей.
Для китоловного судна необходимо, чтобы на нем был такой же порядок, как в полку или на военном корабле. Этот дух порядка существовал во всех гаванях, где преимущественно останавливались китобойные суда. В 1810 году, время, с которого начинается эта повесть, в Саг-Гарбуре не было ни одного человека, посвятившего себя этому занятию, которого не знали бы не только товарищи по промыслу, но и все окрестные женщины и девушки.
Лонг-Айленд на востоке раздваивается и представляет, так сказать, две оконечности, из которых одна носит название Ойстер-Понда, тогда как другая составляет мыс Монтаук. Между двумя концами вил, которые образует Лонг-Айлендский остров, находится Шельтер-Айленд, остров, лежащий между единственным в графстве Сюффолк портом Саг-Гарбурским и берегом Ойстер-Понда. В начале прошлого столетия было очень трудно найти более глухой округ, чем Ойстер-Понд.
Стоял прекрасный сентябрьский день. Было воскресение. Возле одной из набережных Ойстер-Понда можно было заметить шхуну[3], которую спустили очень недавно и оснастка которой еще не была закончена. Работа по случаю праздника была отложена, тем более, что шхуна принадлежала приходскому диакону Пратту, который жил в доме, находившемся в полмиле от берега, и владел несколькими угодьями, от которых получал довольно хороший доход.
Мелочная расчетливость и скупость Пратта были всем известны. Пратт наружно был святоша, но с ним боялись иметь дела. Скаред, эксплоататор, не имевший жалости к своим жертвам, он был недоступен какому-либо благородному порыву и чувству.
Пратт был стар. С ним жила племянница, единственная дочь и сирота его брата Израиля Пратта. Девушка была настолько же бескорыстна, насколько был скуп ее дядя, и часто Пратт упрекал ее за благотворительность или за услужливость по отношению к соседям, называя такое добросердечие расточительностью. Но Мария, казалось, не обращала внимания на замечания своего дяди. Окрестные кумушки поэтому были уверены, что Пратт не оставит своего богатства бедной Марии, но отдаст его церкви. Сюффолк первоначально был заселен эмигрантами из Новой Англии[4], и в нем остались те же нравы, как и в Коннектикуте. Там небольшие услуги, за которые в других местах ничего не берут, очень тщательно вносятся в счетную книгу.
Самые выражения местного наречия отражают это корыстолюбие. Пробыть несколько месяцев у друга, это, по обычному американскому выражению, не посещение, а найм: считают самым естественным платить другу так же, как в гостинице. Даже было бы очень неблагоразумным остановиться на некоторое время в доме Новой Англии и, если, уезжая, не можешь заплатить за свои расходы, не дать расписки в виде обеспечения. Обычаи дружбы и близких отношений, которые существуют везде между друзьями и родственниками, здесь совершенно не известны. Здесь каждое движение — на вес золота.
Мария не подозревала того, что привычка, скупость и надежда на то, что молодая девушка может вступить в выгодный брак, который когда-нибудь позволит возвратить расходы, заставила Пратта затраченные на ее воспитание, содержание или удовольствие деньги вносить в расходную книгу, которую он вел с особенной точностью. Родственное чувство было ему совершенно чуждо.
К тому времени, с которого начинается эта повесть, тайный счет дяди, приготовленный для его «обожаемой» племянницы, достиг тысячи долларов, фактически израсходованных им на воспитание, содержание и квартиру воспитанницы. Пратт был подло и гнусно скуп, но он был точен: в счете не било ни одной лишней копейки.
В воскресенье Пратт отправился, как обыкновенно, в молельню своего прихода, но вместо того, чтобы оставаться там и выслушать проповедь, которую говорят после полудня, сел в тележку и воротился домой.
Довольно красивый двухэтажный дом был выстроен, по обычаям графства Сюффолк, из дерева, на краю луга и обширного плодового сада, в котором тянулись четыре ряда прекрасного орешника.
Мария стояла на крыльце и, казалось, ждала своего дядю с нетерпением. Пратт передал вожжи негру, который уже не был невольником, но согласился работать за половинное вознаграждение.
— Ну, — сказал Пратт, подходя к своей племяннице, — каково ему теперь?
— Дядюшка, я считаю невозможным, чтобы он выздоровел, и прошу вас послать в порт за доктором Сэджем.
Мария хотела сказать: «к Саг-Гарбурскому порту», в котором жил названный ею и пользовавшийся заслуженной известностью доктор.
Несколько недель назад судно, которое, без сомнения, плыло в Нью-Йорк, высадило на Ойстер-Пондский берег старого и страдающего неизлечимой болезнью матроса.
Этот матрос родился на острове, который назывался Мартас-Виньярдом, виноградником Марты. Покинув остров еще двенадцатилетним юношей, Томас Дагге почти пятьдесят лет не был на родине. Сейчас Томас, чувствуя неизлечимую бэлезнь, возвращался умереть на родину и высадился на Ойстер-Пондском берегу, в ста милях от его родного острова, до которого он еще надеялся доехать.
Дагге, по его призванию, был беден и не имел друзей. Однако, у него был довольно тяжелый чемодан, похожий на те, которыми пользуются матросы на купеческих кораблях. Казалось, что чемодан этот сделал столько же путешествий, как и его владелец, успевший спасти его во время трех кораблекрушений, несмотря на его особенно ценное содержимое. Высадившись на берег, этот матрос условился с одною вдовою, близкою соседкою Пратта, и нанял у нее себе квартиру до тех пор, пока будет в состоянии, возвратиться в Виньярд. Даггс часто прогуливался, стараясь восстановить здоровье. Случайно он встретился с Праттом и, как это ни казалось странным его племяннице, между Праттом и этим чужеземцем завязалась дружба. Ведь Пратт обыкновенно старался не заводить тесной связи с бедняками, а вдова Уайт говорила всем, что у ее жильца нет и медного гроша. Но у него были вещи, необходимые для моряков, и Томас Даггс как-то обратился с просьбою к Росвелю Гардинеру, или Гарнеру, известному в Ойстер-Понде молодому моряку, бывавшему не только на китовой ловле, но и на охотах за тюленями, помочь ему распродать их. Этот Гарнер в настоящее время служил на шхуне Пратта в качестве капитана. Благодаря посредничеству Гарнера вещи Томаса, которые уже не могли быть полезны хозяину, были отосланы и выгодно проданы в Саг-Гарбуре.
Неожиданно для всех Пратт купил и спустил на воду новое судно. Соседи терялись в догадках о причине, заставившей Пратта в его годы сделаться арматором[5]. Мария приписывала этот факт тайному влиянию больного моряка. Пратт проводил половину своего времени в разговорах с Дагге, и несколько раз, когда племянница относила ему еду, она находила его рассматривающим вместе с Праттом одну или две старые морские карты. Но лишь только она входила, они меняли разговор. Никогда друзья не позволяли и вдове Уайт присутствовать при этих своих тайных совещаниях.
Пратт не только купил шхуну, но и отдал ее в распоряжение молодого Гарнера. Гарнер, которому было двадцать шесть лет, родился в Ойстер-Понде и происходил от одного из старейших семейств страны, поселившейся там еще в 1639 году. Эта семья очень размножилась и разделилась на множество ветвей, но в новой стране имя Гарнера пользовалось заслуженным уважением. Росвель Гарнер был небогат и сирота, без отца и матери. Окончив в пятнадцать лет провинциальную школу, он поступил на корабль. Можно представить, как он был рад, когда Пратт назначил его капитаном шхуны, которую уже назвали «Морским Львом».
Мария Пратт следила за всем происходящим то с печалью, то с удовольствием, но всегда с любопытством. Ей было тяжело смотреть, что жадность к деньгам всецело захватывала ее дядю. Но вместе с тем она гордилась успехом Росвеля Гарнера. Она любила его, но тем не менее не давала ему еще окончательного согласия.
Мария была воспитана в догматах слепого суеверия и фанатизма и ее пугало полное отрицание молодым моряком всего того, веру во что ей старались привить с детства.
Мария радовалась, когда Гарнер получил начальство над «Морским Львом», хотя и не знала, к какому берегу должно было отправиться маленькое судно, шхуна в сто сорок тонн[6].
Пратг не препятствовал отношениям обоих молодых людей, и многие из Ойстер-Понда даже думали, что Пратт верил в будущность Гарнера, и говорили, что он после своей смерти оставит молодому капитану все свое имение и племянницу.
Когда племянница Пратта предложила дяде послать за доктором Сэджем, он не сейчас согласился на это, не столько боясь издержек, сколько по более важным соображениям: ему не хотелось сводить Дагге с кем бы то ни было, потому что матрос открыл ему тайну, которой он придавал большое значение, хотя тот до сих пор скрывал от него первую и самую главную часть ее.
Однако, отдаленное чувство стыда заставило Пратта послушаться племянницы и послать за доктором.
— Надо, Мария, сделать большой путь, чтобы добраться до порта, — нерешительно сказал он после долгого молчания.
— Суда уходят и возвращаются в несколько часов.
— Да, да, суда, но позволено ли, дитя, пользоваться кораблями в субботний день?
— Я думаю, сударь, что всегда подобает делать добро, даже и в праздники.
— Да, если мы уверены, что из этого выйдет что-нибудь хорошее. Всем известно, что Сэдж превосходный доктор, но все же половина денег, которые платят людям этой профессии, являются потерянными деньгами.
— Я боюсь, что Дагге не проживет и недели, — сказала Мария, — и я не желала бы, чтобы он имел право сказать, что мы не сделали ничего для его спасения.
— Мы так далеко от порта, что было бы бесполезным посылать туда кого-нибудь: это были бы потерянные деньги.
— Я уверена, что Росвель Гарнер согласится отправиться туда и при этом он не попросит денег.
— Да, это правда; я должен также сказать о Гарнере, что это самый рассудительный из всех известных мне молодых людей. Я с удовольствием возлагаю на него все свои поручения, потому что я люблю иметь с ним дело.
Мария это очень хорошо знала. Пратт много раз пользовался щепетильностью молодого человека и получал от него услуги, за которые следовало бы платить. Мария, вспомнив о молодом капитане, покраснела.
— Итак, сударь, — сказала она через несколько минут, — мы можем послать за Росвелем.
— Те, которых посылают за доктором, спешат, и я уверен, что Гарнер сочтет необходимым нанять сначала лошадей, чтобы переехать Шельтер-Айленд, и потом бот, чтобы доплыть до порта. Если он не найдет бота, то ему, может быть, нужна будет лошадь. С пятью долларами едва ли это сделаешь!
— Если понадобится пять долларов, Росвель скорее отдаст их из своего кошелька, чем попросит помощи у кого-либо. Но лошадей не понадобится: у берега стоит вельбот[7] и он может воспользоваться им.
— Это правда, я и забыл о вельботе. Так как есть вельбот, то привести доктора можно довольно скоро, и я думаю, что имущества Дагге будет достаточно для оплаты этого посещения.
Мария, сделавшаяся еще более печальной, увидала подходившего Росвеля и вошла в дом. Переговорив с Праттом, капитан поспешно направился к берегу.
Лишь только Гарнер ушел, Пратт отправился к жилищу вдовы Уайт. Дагге был слаб, но не очень страдал. Он сидел в кресле и еще мог говорить. Он не знал всей опасности своего положения и, может быть, в эту минуту надеялся прожить еще много лет. Пратт вошел в то самое время, когда вдова вышла навестить жившую по соседству кумушку. Вдова Уайт увидала Пратта издалека и постаралась уйти незаметно, инстинктивно понимая, что ее присутствие при разговоре этих двух людей будет лишним. Что было предметом их тайных разговоров, вдова Уайт не знала. Но из ее разговора с соседкою можно было видеть, что она думала об этом.
— Опять Пратт! — вскричала вдова Уайт, входя в комнату приятельницы. — Он в третий раз приходит ко мне со вчерашнего утра. Это что-нибудь да значит!
— О, Бетси, он посещает больного! Этим объясняются его частые посещения.
— Вы забыли, что сегодня суббота, — прибавила вдова Уайт.
— Самый лучший день для добрых дел, Батси!
— Я это знаю, но для одного человека слишком часто посещать больных три раза в сутки.
В это время Пратт сообщил больному, что он послал за доктором.
— Да, я послал Гарнера в порт, и через два иль три часа он будет здесь с доктором Сэджем.
— Я уверен, что буду в состоянии заплатить за все эти расходы, — сказал неуверенно Дагге.
Пратт, подумав немного, вернулся к предмету, о котором он обыкновенно говорил во время своих тайных совещаний с Дагге:
— Надо, чтобы вы сами показали мне на карте место, где находятся эти острова. Самое лучшее видеть все своими глазами.
— Вы забыли о моей клятве, Пратт! Все мы поклялись не открывать места, где находятся эти острова, до 1820 года. Тогда мы можем делать, что вам угодно. Карта лежит в моем чемодане, и не только острова, но даже берега на ней ясно обозначены, так что всякий моряк может найти их. Пока жив, я сберегу этот чемодан. Когда поправлюсь, я взойду на палубу «Морского Льва» и скажу вашему капитану Гарнеру все, что ему нужно знать. Благополучие того, кто пристанет к одному из этих островов, будет обеспечено.
— Да, я об этом думал, Дагге! Но как я могу быть уверен, что другой корабль не предупредит меня?
— Потому что моя тайна принадлежит только мне одному. Нас на бриге[8] было семеро. Из семи четверо умерло от горячки на островах, капитан упал в море и утонул во время шквала[9]. Остались только Джек Томсон и я. Думаю, что Джек именно тот самый человек, о котором говорили, что он убит китом с полгода тому назад.
— Джек Томсон — имя настолько обыкновенное, что в этом нельзя быть уверенным. Даже если предположить, что он был убит китом, то еще до своей смерти он мог рассказать тайну дюжине человек.
