Читаем Монпасье онлайн бесплатно

Перья, заливисто вереща,

Прыгают в ветвях игриво,

Дворник насыпал в кормушки зерна.

Бессмысленно, но красиво.

Лошадь, махнув головой,

Языком зацепила жниво,

Сервировали обед ломовой.

Бессмысленно, но красиво.

Ребёнок надел парадный костюм

В саду, чтобы выглядеть мило.

Улыбкой одарен с беззубого рта.

Бессмысленно, но красиво.

Отец признается, в хозяйкой любви

Коту, теребя игриво

Не жизнь, а сметана тунеядцу коту.

Бессмысленно, но красиво.

Девчонка метёт остывший пирон

Пища о своём плаксиво:

– Работа – Нет дом,

Нет – работа. Нет – дом.

Бессмысленно, но красиво.

Мозг реставрирует, свернутый врач

С опытом, но удивило

Он – доктор, и в то же время – палач.

Бессмысленно, но красиво

Родился на свет Христос

И им мать, как факелом осветила.

Народ разъярённый никак не унять.

Бессмысленно, но красиво.

Сомнамбула черепа растеклась,

Дух спит, и сознание остыло.

Мор, СПИД, эпидемии всё при нас.

Бессмысленно, но красиво?

Планета раздулась, кора разошлась.

Планета подумав, остыла.

И нас, пощадив, от себя отреклась.

Бессмысленно, но красиво.

Много пить надо ли огненной водки?

И селёдкой закусывать кислород,

Углекислым газом гасить пороги

Прибоев судорог, скрививших рот.

Пойло дрянь, но приятнее многих соседей.

Соседей по паспорту и отцу.

Это уже, как будто призвание,

Загнанным сделаться сродни псу.

Алкоголики, знаете, странная тема.

Запах скверный, и очень противны на вкус,

Но за драной рубахой, чуть отодвинув, ребра, виднеется каменный груз.

И его орошают палёным шнапсом,

А гнёт тяжелеет, отборный, кремень

Год за годом, смоченный собственной болью

К бедолаге приходит замыленный день.

И это чудовищно!

Узы стоит бить снарядами, в слабое естество.

Не убьешь эту гадость, придётся вычеркнуть

Из жизнедеятельности, самого.

Мир ничтожен, и ты в этом мире бесхозном

Лишь убежище для паразитов и блох,

А очиститься можно, упомнив кто ты,

– Ты же точно такой же маленький Бог!

Но это для сильных, а ты сдаёшься

Обливши горючим косое лицо,

Сжимая гранату, зажмурив веки

Безжалостно дёргаешь за кольцо.

Я сама плюю в свой колодец,

Хоть водица чиста и невинна,

С вросшим деревом междоусобиц,

Я сама себе середина.

Раздор пересёк сплошную, война расцвела в столице.

Я сама себе нечто чужое, я пою себе небылицы.

И сама верю в каждое слово, плачу сразу, смеюсь постепенно,

Я сама себе рваная рана, я сама себе вскрытая вена.

Мне не чуждо касание быта, но сам быт опротивел до жути

Я не нравлюсь себе, непременно,

Но влюбилась бы, если по сути,

И ласкала б обвисшую кожу,

Полотно битый час не красится,

Я сама себе тень бездонная,

Я та мышь, что по норам прячется.

Я богатое чувствами общество,

Я корыто поносом измазанное

Абсолютное, и понятное.

Абсолютное, недоказанное.

Меж бёдер покажется плоти нож

Примеряю к увядшему декольте,

Я гибрид из разных пород и рас

Отщепенец с божественным намасте.

Акт случится с такими же или с собой,

В отражение зеркала вовсе не ты,

В отражение туловище под водой

Окисление эпической широты.

Мозг свернулся как сеть и на век застыл,

И его насильственно ворочу

Растяну на четверть внизу низин

Разверну на градусы, отпущу.

Что ты можешь? Скажи мне в лицо, давай!

Сколько будешь терпеть меня, истязать?

Я плюю в свой колодец, и пью потом,

И за это согласна себя распять.

Не принимаю ни в чём участие,

Не плачу угловатых с нолями.

Я сегодня как деепричастие

Я не с вами, и вы не с вами.

Перепробовал горы химии,

Заколол бедро до тугих узлов

Применил к себе репрессалии

Бесов вытащил из шутов.

Улыбаться не смеет изогнутый рот

То ли я, то ли прикус не подошёл

Я сегодня по-прежнему антипод,

И по-прежнему формирую шоу.

Уезжаешь при жизни в другие края,

Что ты делаешь Господи, посмотри

Колупаешь загнившую борозду

Закрываешь, считаешь: Один, два, три.

Может выкроить что-нибудь, как Ван Гог,

Может тоже себя в виде уха дарить?

Я наверное, пальца лишиться бы смог,

Ой, да ну его, пальцы умеют шить.

Может брюхо вспороть? Да и то не факт,

А вдруг вытащат, то ли ещё могу.

Я беру свои карты, кладу их вспять,

Я повешенный снова, и не в ладу.

Может выколоть глаз, или выбить зуб?

Сделать больно снаружи, чтоб стихло внутри.

Я душевнобольной, и опять в бреду,

Закрываю, считаю: Один, два, три…

Не знаю, как писать по-другому?

Я страдал уже множество зим, и с балконов бросил кажется полмиллиона окурков,

А после просто исчез.

Я бродил по пустыням и топким болотам.

Был в бараках, в лесу, был могилой сиротам,

Был собакой, в упряжке бревенчатой юрты,

Котом, что крадёт колбасу.

Кем бы нибылось мне, как не делалось плохо, я слезами своими растапливал ноты,

Они таяли и улетали на волю, восхваляя хрустальную соль.

Я высчитывал ноль, и со мной обходились, как с детьми, которые не родились,

Смывали в проточные ржавые трубы больничного гальюна.

Я устал, отработал, не хочется плакать,

Не хочется вешаться и царапать дверь арендованой, ёмкой коробки,

Распыляться, как аэрозоль.

Лететь словно бабочка, собираться, влюбляться, отряхиваться, вытираться

От физических шрамов и быть обтекаемым, в душе, без внеплановых нор.

Бодрит лучше кофе твоё настроение, твоё сердце колотится за благословение,

Бога, выпрашивая билеты, тебе, на зелёный вагон.

Брось каку-мысли, тебе не светит: Создавать эшелон, обнажаться при свете,

Не светит многое, но ты старайся, ведь кажется – ЭТО НЕ СОН.

От жизни до смерти всего один шаг,

И он называется безразличие.

Я не приемлю сон натощак, и тыловое двуличие.

Тик Ток разрывает немая волна,

Летят со всех трещин объёмные жопы,

А мне, а что мне, мне моя сатана не велит затесаться в топы.

Балансирую между пустым и умом,

Между стрингами и Маяковским,

Между юбками мини и красной Москвой,

И костюмом мужским неброским.

И хочу кое-как тоже все-таки жить, не терпеть от прихода к приходу.

Может правда и мне до пизды натянуть чулки, и в любую погоду,

По снегу и лужам в этих чулках обзоры пилить в ютубы,

Или тоже в каких-нибудь кабаках давать за песцовые шубы.

Может правда светить сосками в лицо, оголять целлитные ножки?

Испивать за здоровье гос. чина винцо, зеницы скроить как у кошки.

Бросить учёбу, уйти с головой в ориентиры Московской трассы.

Я не знаю, а хочется тоже жить, умертвить однотонные рясы.

Не расписаться в собственной серости, гомеостаз обнаружить.

Не ишачить в столовой за 70р. в час, и не члены чужие утюжить,

А заработать на тучный конец без расчехления бёдер,

Чтобы икра не только в рекламе, чтоб дома и в виде вёдер.

Закрывать что ли Джойса, идти в магазин за кружевом и чёрной кожей,

Надевать костюмы шальных медсестёр, выходить угловатой рожей.

Продайся девчонка, шепчет страна, снимай XXL трусишки,

Открывай свой айфон или что у тебя, сожги лекционные книжки.

Будешь шлюхой, как молодая кровь, подписота взлетит как ракета,

Похоронишь понятия совесть, любовь, зато популярна где-то,

И рекламные деньги тут же в пути, уже едут к тебе сапсаном,

Вот видишь как быстро, вот у тебя наличные, в клатче зассаном.

Продаёшь по частям половые дела, вертишь анусом с придыханием.

От жизни до смерти всего один шаг, и он зовётся отчаянием.

Хрупкие женские грёзы, канули в свежий поток.

Капали тучные слезы, в землю, и дали росток.

Росток пытался пробиться, сквозь почву сухого кремня,

И стоило измениться, рассаде, как будто броня окутала ломкий росточек.

Смотри высоко дорогой!

Росточек поверил в слово, росточек свершился собой.

Смотри, за слоем граненым, медовый, солнечный свет.

Смотри дорогой, поднимайся,

Встречай янтарный рассвет!

Ты можешь, ты сильный и слабый, ты красив, о Бог мой, как хорош.

Ты нужен как воздух и море, ты нужен, как тёплая рожь.

Росточек поверил, поднялся, полюбив своё естество,

Как здорово что он не сдался, как радостно за него.

Пожалуйста, поговори со мной обо всём на свете, о цветочном узоре, о кривопошитом пледе.

Поговори о закате, нечёсанных маленьких Йети, поговори со мной о жаре, или лучше рассвете.

Поговори о зелёных вагонах, о тёплых лужах, о томах неизвестных тебе, и о неуклюжих.

Попроси меня рассказать то, о чем волнует, я поверь не заставлю ждать,

Они атакуют тебя мои разносортные мысли.

Помнишь юность? На шее твоей повисли мои хрупкие руки, чувства неслись парадом.

Я поверь мне, не только хотела казаться адом.

Я хорошая девочка, маленькая, но чужая, я так редко встречала кого-то, за кружкой чая.

Ты был не образцом, но какие они наши годы, наша ложка была не к обеду, к несчастью роды,

Но знаешь, мы были как будто единым целым, хлипким, нежизнеспособным, всегда под прицелом.

Ты не нравился моей маме, и папе тоже, я не нравилась всем твоим, не казалась хорошей.

Мы прозрачные бабочки, в продуваемом ветром поле, разлетелись по разным мирам, уподобились воле, нас несло, мы кружились, сношались с другими в вальсе,

А увидив друг-друга чрез множество зим, откупились,

– "Здрасте".

У тебя появилась невеста, не я, другая, она лучше наверное, что я несу? Не знаю.

Я просто соскучилась, знаешь, погано всё это, поговори, просто скажи, прошу,

Обнажённа, раздета, душу открыла ты знаешь, ты её видел, предал не предал, поговори, без игр.

Я прошу, ну пожалуйста, да обо всём на свете,

Нам ведь есть о чём рассказать друг-другу, у нас же дети.

Я помню тот бесцельный день, лучи окутывали землю.

Упрямо солнце-феномен распада не давало стеблю.

Куда уходит краткий час, когда сменяются минуты, и молчаливый, старый дуб, куда хоронит атрибуты, свои, он что-то потерял, я тоже, тоже, очень много,

Тех, кто меня не понимал, и тех, кому ко мне дорога.

Я помню, знал их голоса, мы пели, мы смеялись, жили, но их забрали небеса,

Они на время одолжили те души,

А я здесь, я есмь, я видел тлен, подошву смерти.

Я зачерствелый человек, но в сердце шевелятся дети.

Когда пробьёт беззвучный час, вибрация пройдёт по коже,

Замечу свет, но не сейчас, сейчас я больше не тревожен.

Их голоса ответят мне, глаголом на мои вопросы, мы будем там, наедине,

Там будут море и матросы, и старики, и доктора, и мама чья-то обернулась…

По ком звонят колокола?

По тем, кого коса коснулась.

Здравствуйте, дядя Бродский, как вам в квартире живётся?

Сколько квадратов в квартире? Она как была или шире?

Слушайте, дядя Бродский, как вам скажите, живётся?

Бессмысленно ль всё во вселенной,

Там ты такой же пленный?

Скажите мне Ося Сашин, а Женя с тобой Лукашин?

А правда рождается в споре? А пишут про что на заборе?

Простите, товарищ Бродский, у вас папирос не найдётся?

Я курил, к сожалению, бросил, когда проступила осень, мне начать бы,

Но пахнет потом, деревья смердят помётом, вообще знаешь, мир изменился,

Хорошо ты ещё не родился.

Как захочешь, мужчина Бродский, побывать где-то вновь, так придётся,

Меня разыскать, но не сразу, по Божьему, по приказу.

«Не хочется». Ладно Бродский, мне как и тебе, доведётся,

Бороться с собой, местами, отчитываться перед властями,

Покидать страну, но с восторгом, бодаться до смерти с моргом,

Придётся стоять, ложиться, дружить, поминать, женится.

Здравствуйте, дядя Бродский, как вам в квартире живётся?

Мне, живётся печально, сейчас расскажу детально.

Я не знаю как ты, но остро, воспринимаю фальшивых взрослых,

Боюсь все буквы алфавита, и прямолинейная бритва

Скользит от лобковой, выше, к сосудам, на шее-крыше.

Совершите ошибку дядя, за дверью смеются бляди,

Мир также прослыл пробелом, если подумать в целом.

Я знаешь, из комнаты вышел, был на помойках и слышал,

Что там где ты есть, нет покоя, и там зачерпнут за живое.

Не выходи, не совершай ошибку, не интересно сюсюкать Шипку,

Не будь дураком говорю! Будь тем, чем другие не были!

А есть, я есть часть вот этой остеохондрозной мебели.

Я есть часть прогнившей фармакологии, я есть система, ведущая ноги.

Я бреду куда карта ляжет, куда продавщица скажет идти, я иду,

И прохожих лица, отражение части столицы, напыщенны и лукавы,