Читаем Монолог современника (СИ) онлайн бесплатно
Стихотворения
Баллады
Поэмы
Переводы
Сегодня, завтра, каждый день
гудят шторма у мола,
а где-то волнам биться лень, —
штиль, тишь и море голо.
Я ухожу туда — на край,
на грань земли и моря,
чтобы вдохнуть солёный рай,
крик чаек, шум прибоя.
Пожалуй, только здесь мне жизнь,
приют от неурядиц, —
здесь только я и моря синь,
и мол — угрюмый старец.
И здесь я верю: хватит сил
очистится от фальши
навек, иначе б я не жил
сегодня, завтра, дальше.
Снова книги, снова бригантины,
шорох слов сквозь шорохи страниц,
заросли томов и паутины
мыслей, откровений - редких птиц.
Снова книги - яблоки Ньютона,
страны, где ты гость и только гость,
хижины, в которых ты как дома,
и друзей проверенная горсть.
Ухожу в страницы, в строчки, в будни
вымыслов и фактов, в глубину
лет, веков далёких, близких, трудных,
чтобы в них найти свою страну.
У родника, нагнувшись над водою,
ловя струю в серебряный кувшин,
стояла дева, строгой красотою
Пленяя взгляды старцев и мужчин.
Белее всех снегов с вершин Кавказа,
зарёю алой тронутое чуть,
лицо её, чуть скрытое от глаза
Платком, светилось, обнажая суть.
Из-под ресниц, синей аквамарина,
пылал огонь, в груди стесняя вдох.
горянку на Руси назвали Ниной, —
там, где Всевышний не Аллах, а Бог.
Собрание скал, где паденье лавины — как выстрел,
а горные кручи, увы, не добры и не злы.
Кавказ, где за каждой вершиною по альпинисту
и, видимо, в Красную Книгу давно улетели орлы.
Но всё ещё горы стоят и вдыхают туманы,
и воздух морозен, и так же прозрачен и свеж,
и люди скупы на слова, но в делах постоянны,
и к Богу поближе, а, значит, есть шанс для надежд.
Случается в жизни решиться на шаг,
отбросив, как хлам, что придумали люди.
Пусть глянец на всём, чую: что-то не так,
и лишь самому докопаться до сути.
А мне говорят: «Светел мир и велик,
где правят расчёты и точные числа.
Живи, как другие, не лезь напрямик.
Что толку в метаньях и поисках смысла?
Хлебнув передряг, ты вернулся назад,
а было б спокойней остаться у дома.
К чему рисковать и блуждать наугад,
и так ли уж плохи одни аксиомы?»
Но всем вопреки путь я выбрал иной,
минуя дороги, прямые, как стропы.
С тех пор простираются передо мной
глухие, кривые, окольные тропы...
Я видел горы свысока,
идя путём вершин.
Мне в мозг впечаталась строка:
«Прекрасен сход лавин...».
Окликни тишь, что спит века,
и всё сойдет с основ...
Но стыли синие снега
на спинах ледников.
Казались пропасти игрой
горячечной мечты,
смыкались там гора с горой
в бескрайние хребты.
Лепились сёла, точно мох,
убоги и тесны,
и реки брали мир врасплох,
срываясь с крутизны.
Наш самолёт бросало в дрожь
над безднами лететь.
И я подумал: вот где ложь
не сможет уцелеть!
В расселине, искромсанной ветрами,
где только мох, а дальше - пики круч,
как раной, укрываемой горами,
вне времени струится чистый ключ.
Он недоступен людям и не тронут
ничьим дыханьем. Свят и одинок.
Лишь камни иногда обвалом стонут,
храня от нас неведомый исток.
Где туманы дремлют и поныне,
порожденьем недоступных мест
рос цветок прекрасный на вершине,
нежно называясь: эдельвейс.
С высотой небес устав бороться,
пролетал орёл к исходу дня
там, где эдельвейс тянулся к солнцу,
головы бесстрашно не клоня.
Так и жил бы он, ничьей рукою
не встревожен, так же свеж и чист,
но однажды в этот край покоя
вторгся, страх презревший, альпинист.
Лез по скалам он, как по ступеням,
и вершин без счёта покорил,
чужд был сожаленьям и сомненьям,
и цветистых слов не говорил.
Тот, кому победы мало значат,
сделал на вершину первый шаг
и сорвал цветок, как приз удачи,
а потом впихнул его в рюкзак.
И — назад, свою развеяв скуку,
покоряя дальше белый свет.
но тому, кто поднимает руку
на красу Земли, спасенья нет.
Зашатался камень под рукою,
задрожал и канул свод небес.
Покоритель спит в краю покоя,
рядом с ним увядший эдельвейс.
Что ж, на свете всякое бывает, —
погибают люди там и тут...
Горы боль свою не забывают,
эдельвейсы снова прорастут.
Наша палатка — спрятаться где бы! —
снежного склона синий цветок.
Вниз — редколесье, вверх — только небо,
запад в закате, в тучах восток.
Ночь на пороге. Греем консервы.
Булькает чайник талой воды.
Что-то такое трогает нервы, —
то-ли надежды, то-ли беды.
Чахлый костёрик — наше богатство.
В рации трески и болтовня.
Так посвящают в горное братство,
волю и веру только ценя.
Утром проснёмся: в инее белом
наша палатка — синий лоскут.
Выйти к вершине — это полдела,
надо вернуться к тем, кто нас ждут.
Кому-то выпало — к стене,
кому — сидеть без срока,
и сходят тени в мир теней
без стона и упрёка.
Пусть говорят: "Дорогу в ад
придумали не судьи!",
но где-то в недрах путь торят
урановые люди.
Белеет кровь их день за днём,
а на леченье — вето,
зато спокойно мы уснём,
храня уран в ракетах.
Им жить — пять лет без дураков,
да и пяти не будет,
но тянут срок, как пять веков,
урановые люди.
За круглым карточным столом
сидят злодеи мира, —
им войны стали ремеслом,
а кровь — вином для пира.
Неведомы им страх и стыд,
раскаянье не будит,
когда вгрызаются в гранит
урановые люди.
Но не дай, Бог, задеть рукой
опасной красной кнопки!
Тогда не станет никакой
надежды у потомков.
И ангелами на часах,
где негодяев судят,
их встретят строго в небесах
урановые люди.
Герасим не мыслил себя без Муму,
он мог за неё хоть в партком, хоть в тюрьму,
но злая хозяйка сказала ему,
что эта собачка мешает в дому.
От горя Герасим тут сразу запил,
японский ошейник собачке купил,
купил ей колбаски, сметаны налил.
Вдруг — хвать за кувалду! И тут же убил.
Тут бедный писатель слезу уронил:
невинную душу, шутя, загубил!
Нет, видно Герасим Муму не ценил, —
он подло её, как собаку, убил!
Берётся Тургенев за новый сюжет,
в котором таких происшествиев нет.
Вот снова Герасим плетется в буфет,
Мумуню продав за пятнадцать монет.
И злой живодёр не зарезал Муму, —
такая собака нужна самому.
Тоскует Герасим, обидно ему,
что тихое счастье досталось — кому!
Гуляет Герасим в тоске, одинок,
Мумуню зовет на собачий свисток.
Из трудного детства тебя, мол, щенок,
поднял, вывел в люди и сильно помог.
И грустно Муму в темноте, взаперти,
собачее сердце забилось в груди,
Ей что-то сказало: мол,стоит идти,
что лучшее ждёт нас всегда впереди.
Побег удалсЯ! Из оков во всю прыть
примчалась собачка к Герасиму жить.
Тут снова хозяйка пустилась дурить:
«А где наша жучка? Хочу утопить!»
Герасим с трудом поборол в себе стон,
Муму снял на видеомагнитофон,
надел ей кирпич, как большой медальон,
и ночью закинул в совхозный затон.
С тех пор не слыхали родные края
ни тихого визга, ни лая ея...
Поражён коварный Запад
нашей тактикой, ребята!
Пусть оставят недобитки
вредоносные попытки.
Крикуны и диссиденты
не учли опять момента, —
вновь повержены злодеи
нашей ленинской идеей.
Обменяли хулигана
на Луиса Корвалана.
Обменяли скандалиста
на борца и коммуниста.
Мир спасён, притихла пресса,
есть условья для прогресса,
чтоб дожить без пессимизма
до постройки коммунизма,
до того, как мирный атом
станет страшен разным гадам,
до того, как воздух чистый
будет лишь для коммунистов.
Крик, стрельба!.. Мой переход через границу
был отмечен и запечатлён.
Завтра все газетные страницы
осветят мой путь со всех сторон.
Стану я добычей журналистов,
власти припаяют мне статью.
Переплюнув славой террористов,
враз переменю судьбу свою.
В родных краях
колымил пастухом.
Забыв про страх,
погнался за быком.
Но здесь не горько —
за тюремною стеной.
Спасибо, Борька,
бык мой племенной!
Мне жужжат: «Вы выбрали свободу?»
«Ваше отношенье к КГБ?»
— Каюсь, — говорю, — не зная броду,
я быком испортил жизнь себе.
Пас бы тихо стадо на пригорке,
а быка списал бы на волков.
Чтобы сдох он, этот самый Борька!
сгинул в чаще на века веков!
Ко мне шустрит
известный адвокат.
Я чист, побрит,
одет и сыт, и рад
здесь на халтуру
посидеть пока, —
у нас бы шкуру
сняли за быка!
В камеру мне носят тонны писем,
камера — почти что, Гранд-отель.
Я живу, здоров и независим,
и недосягаемый отсель.
Плаваю в бассейне, ем бананы,
чифер в кофеварке кипячу,
изучаю мир с телеэкрана,
завтра срок по полной получу.
Такой бывает
игра Судьбы, —
сперва швыряет
в накал борьбы,
потом выводит
из бед тайком,
как вышло, вроде,
с моим быком.
Опасна жизнь подрывника, —
ему не спится и неймётся.
Он улыбается, пока,
а завтра, может, подорвётся.
Мы спим, глаза на мир закрыв,
а он идёт на поединок.
Не там тыкнёт отверткой — взрыв,
и никаких тебе поминок.
Сегодня выдали аванс
ему за срочную работу.
Вот он сидит и поит нас,
и треплется себе в охоту.
Он куролесит за столом,
всем тыкает, всех угощает.
Простим ему за ремесло,
хотя такого не прощают.
Он соблазняет наших дам, —
ему гарем бы по апломбу! —
и нагло заявляет, хам,
что подорвёт одну секс-бомбу.
Клянётся парень, что в Кремле
он разминировал шесть спален!
Генсек ему, навеселе,
сказал: «Да ты же гениален!..»
Он с каждым маршалом на «ты»
делил последнюю рюмашку,
а вот теперь — игра судьбы! —
он осчастливил нашу бражку.
С враньём он правду спутал сам.
Теперь терпи, пока упьётся.
Он нынче платит по счетам,
а завтра — чёрт с ним! — пусть взорвётся!
Я зачитался "Фаустом". Притих
окрестный мир на три часа вперёд.
Хронометр прервал свой дробный ход,
но шелестел в губах волшебный стих.
И всё читало Книгу Бытия —
стрижи, сова с трубы и тополя,
чтоб долго не забыть её. И я
читал, по тропам мистики пыля.
Но вечера короткая заря
срывает в сон, и в этом долгом сне
над цепью гор два всадника парят
на белом и на вороном коне.
***
Я в плену у античного мира, —
зачарованный, как Одиссей,
всё плыву по волнам, и незримо
кружат тени из царства теней.
Мои уши открыты для песен,
а глаза видят тайны веков,
только жаль, что прикручены плечи
к мачте времени тросом богов.
***
Тёмной ночью выйду в путь,
паруса наполнит ветер.
Может быть когда-нибудь
курс географы отметят.
Вспенит киль волну, и галс
сменится вослед штурвалу,
вскинет флаг дрожащий марс,
меряясь с девятым валом.
Шар Луны в разрывах туч
не позволит с курса сбиться,
а с утра зелёный луч
опалит огнём ресницы.
***
От долгих лет, от прошлых дней
осталась память нам, —
застывший парус на волне,
наперекор векам.
Когда-то предок наш поплыл
в свой первый трудный путь,
и горизонт его манил
раскрыть земную суть.
А после сотни кораблей
искали край Земли,
страдали, мучались на ней,
но так и не нашли.
На карте белых пятен нет,
и что ещё желать?
Но капитаны свой корвет
не захотят бросать.
И в наших жилах кровь течёт
тех самых моряков, —
не потому ли нас влечёт
стремленье бросить кров?
Тапёр напился. В зале полушумно.
Нет музыки. Звон рюмок, вилок стук.
Официант, как Уллис хитроумный,
отсчитывает сдачу с потных рук.
Нет музыки, убогость общепита
сползает с плохо вытертых столов.
Гуляш кислит, бутылка недопита,
и в ней вино почти что не шипит.
Но кто это развязною походкой
идёт к роялю, точно к шлюхе, шаг
соразмеряя с градусами водки,
спасти желая душу и кабак?
Он, плюхнувшись, наотмашь, пятернёю
истому дня сметает с клавиш прочь.
Блатной аккорд, как приговор покою,
и никаким уловкам не помочь.
Он не был самоучкой — тот, кто вышел
под взгляды и сужденья выбить грусть.
И не кривились лица, песню слыша,
и так играть другой рискует пусть.
Фужер с шампанским на краю рояля,
скрипят педали, клавиши бьёт дрожь,
и хрипло рвётся песня. Жаль, едва ли,
я разберу, что ты, певец, поёшь.
Скрываем мысли от своих
до смертной дрожи.
Кошмары, вроде бы, у них,
а здесь всё то же.
Грань разделила этот век
одной медали.
На площадь вышел человек,
и тут же — взяли.
Его забрали налегке
в гражданском трое,
затем лупили в воронке
менты с гебнёю.
Остригли голову под ноль
ему в кутузке,
дав десять лет за нашу боль
и нашу трусость.
Хоть клевета жила всегда
и зло — не в новость,
но близко к сердцу, — вот беда! —
носил он совесть.
И Гиннес в книгу вносит весть
(в ней каждый винтик):
«Теперь и в Дагестане есть
правозащитник!»
На первенство по шахматам в Мерано,
иль в Багио, — неважно где, когда! —
поехал побеждать за все соцстраны
король - сторонник мира и труда.
Пусть от твоей игры весь Запад ахнет, —
внушал парторг. — Корону не отдашь!
Чтоб наш Корчной, став Власовым от шахмат,
не заикнулся больше про реванш.
В проходах и у сцены жмутся люди,
дыханье затаивши до поры.
Вот первые ходы. Уже в дебюте
Корчному стало плохо от игры.
Он подал знак лощёным ассистентам.
Сказал, что пешки краплены, — сменить!
Заметил, что здоровье претендента
советским флагом можно загубить.
Пока меняли доски и фигуры,
часы, а флаги прятали в шкафы,
от смеха умирали даже куры,
улыбки устроителей — кривы.
Доигрыванье отложить на завтра
враг предложил в предчувствии беды.
Всё тщетно — ход за ходом наша правда,
и рушатся их хитрые ходы.
Уже пустили в ход гипнотизёра, —
он выпучил глаза и сделал пасс,
но чемпион напрягся до упора
и съел слона за весь рабочий класс.
Победа! Таймс и Цайтунг сдохнут с злости,
теперь несите лавры и цветы.
Бегут по магазинам наши гости,
а ихние в фойе зубрят ходы.
В самом дальнем космосе,
между двух сверхновых,
карточными фокусами
развлекал знакомых
тёртый межпланетник
и авантюрист,
он же — проповедник,
он же — аферист.
Карты были краплены
магнитною полоской,
игроки подавленные,
юмор очень плоский.
Сам картан — на станции,
которой тыща лет,
но никакой дистанции
меж дном и верхом нет.
Справа житель Веги,
голубой, как с перепою.
с ним абориген с Омеги,
с щупальцем-ногою.
Слева марсианин
с глазом прямо на руке,
а на заднем плане
проигравшие в тоске.
Сев играть, раскаешься,
спустивши капиталец.
ведь, если проиграешься,
то отрубают палец.
Пальцев не хватало
на ногах и на руках.
Битые каталы
прогорали в пух и прах.
А когда рассеялись
сомнения и споры,
и уже отсеялись
крупные партнеры,
альтаирец трёхголовый
посмотрел на флешь,
матерное слово
пробурчал и — харк на плешь!
Сброду невесёлому
сказал он вещь такую:
— Ставлю третью голову,
что он, подлец, плутует!
Марсианин вперил зенки,
хоть был трус и нытик, —
хвать рукою по коленке.
Глаз тут взял и вытек.
Взвился житель Веги,
почерневший с перепою,
а абориген с Омеги
стал трясти ногою.
Обступили жулика,
хватают за грудки,
а он в ответ культурненько:
— Постойте, мужики!
Я на всю галактику
честнейший человек,
а вы — толпа лунатиков,
мутантов и калек.
Кодла недобитая!..
И, бластер наведя,
в капсуле с орбиты
шасть — куда глаза глядят.
Бог весть где скитается,
кутит и загорает,
а на дальней станции
не пьют и не играют.
Нам сегодня на лёд,
как с тевтонцами — в бой.
Знаем: тем лишь везёт,
кто на равных с судьбой.
Нам с канадцами драться
за счёт на табло.
С поля целым убраться —
считай, повезло.
Но сегодня решили
мы не уступать
на таком же режиме,
растак вашу мать!
Ляжем насмерть на этом
исчирканном льду,
но придём с того света,
имейте в виду!
