Читаем Молоко и печенье онлайн бесплатно

Нас так воодушевил успех сборника «Many Bloody Returns», что мы тут же бросились составлять следующий. В каждом рассказе первого сборника должны были присутствовать две обязательных темы: вампиры и день рождения. Идея себя оправдала, и для второго сборника мы тоже решили выбрать две темы. Выбирать их было очень весело — может быть, даже слишком, — и нас не раз заносило, когда мы перекидывались блестящими идеями по электронной почте. Например, зомби и День Посадки Деревьев — как вам?

Но успокоились мы на более разумной комбинации: оборотни и Рождество. Потом, опять же веселясь от души, составили список авторов, которых хотели бы видеть. К нашему восторгу, почти все они согласились. Дж. К. Роулинг, правда, отговорилась тем, что занята какой-то другой серией, но почти все прочие смогли представить рассказ в необходимый срок.

Мы надеемся, что вам этот сборник будет так же приятно читать, как и первый. Поразительно, как талантливые писатели разных жанров строят такие разные рассказы из двух одних и тех же блоков. Читайте и наслаждайтесь.

Роб Терман — автор нескольких книг, составляющих серию про Кола Леандроса: «Ночная жизнь», «Лунный свет», «Сумасшедший дом» и «Желание смерти» (готовится к выпуску весной 2009 года), и еще одной серии (пока без названия), которая дебютирует осенью 2009 года. Роб живет в Индиане, стране коров, требовательных оленей и диких индеек — куда более диких, чем волки — что оборотни, что настоящие. Дом автора сторожит стофунтовый спасательный пес хаски с ледяными синими глазами и зубами из фильма про Годзиллу. Этот пес так свиреп, что, когда приходят гости, забивается под кухонный стол и мочится под себя.

Связаться с автором можно на сайте www.robthur-man.net.

Рождество — отстой.

Витрины с бархатными лентами и канителью, позванивающие колокольчики на каждом углу, снег, подарки, радостное, блин, настроение.

Отстой — он отстой и есть. Да, конечно, всего раз в году, но все равно на раз больше, чем нужно. Певцы, месячники рождественских песнопений, коробки леденцов, и Синди Лу Ху, прыгающая по тротуару.

Слишком много, слишком много, будь оно все проклято.

В семь лет я узнал, что Санты больше не будет. Мне было тринадцать, когда моя сестренка завела шарманку: «А Санта есть на самом деле?» и «А вот дети в школе говорят…» Все как у всех. А что ей было семь, столько же, сколько мне тогда, так от этого еще хуже.

Пришлось врать. Конечно же, Санта есть. И когда мне мама велела отвести ее в магазин показать Санту, я не очень ворчал. Они с папой должны были работать — оба много работают. Мы не бедные, но и не богатые — это точно. Папа хороший охотник, и еда у нас на столе есть, но за электричество и по закладной этим не заплатишь.

Ну, и я сам помнил, как это было, как знание лишило Рождество волшебства. Просто мне не хотелось этого признавать, выставлять себя слабаком. Не хотелось сознаваться даже себе, что и через шесть лет мне не хватает ожидания стука копыт по крыше, перезвона бубенчиков, глухих шагов тех же копыт по дну нашей большой старой печки.

Да, я не хотел этого в упор видеть, но правду не скроешь. Рождество теперь обычный день, как все прочие. Иисус там, церковь, ангелы — все это не про меня. Дают подарки — да, это клево, но вот тот ком ожидания и восторга в груди, когда тискаешь в руках одеяло, когда изо всех сил слушаешь ночь кануна Рождества — этого уже нет.

И не будет.

Скучать по этому глупо — слишком я уже взрослый для такой чепухи, хоть кого спросите. Узнали бы ребята в школе, животики бы надорвал весь класс. Узнали бы учителя — так не знали бы, что и думать. Послали бы, наверное, к консультанту послушать тихих слов, поглядеть на чернильные кляксы и отнести записку родителям. Но никто не знает, и мои учителя скажут все, как один: я никак не мечтатель. Ни в чем. Я больно умный, как они говорят. И отец так говорит, и директор, который больше читает мне нотаций, чем все учителя вместе взятые. Он мне говорил в тринадцать лет, что я слишком еще молод для таких нарушений дисциплины, слишком молод для такого цинизма, слишком молод для такой похабщины.

Он редко выходил из своего кабинета.

Больно умный похабник — он же не может, скажете вы, каждое Рождество грустить, но так это было. Каждый год. То, что случилось в то Рождество, когда мне было семь, в то Рождество, когда я утратил дух, никогда уже не восстановилось. Как я ни хотел и как ни старался.

Кретин, сказал я своему отражению в стекле витрины. Пережуй. Переживи. Тебе уже больше семи. Ты не младенец. В жизни ничего не бывает, как прежде.

Я распахнул дверь в универсальный магазин — единственный, который есть у нас в Коннорс-Вей. Городок такой маленький, что у нас всего два магазина, три ресторана и один светофор. С августа здесь мой дом. Из тех маленьких городков, где все друг друга знают и все знают, что ты когда сделал — если не соблюдать осторожность.

Мне было тринадцать лет… и много было такого, чего я не хотел бы, чтобы другие знали.

Тесса сунула ладошку мне в руку, и я скривился. Младшие сестры — тот еще геморрой. На меня глядели большие глаза, карие, как у меня, и улыбка, выражающая восхищение старшим братом и его обожание. Я вздохнул, взял ее ручку и повел Тессу дальше.

— Пошли, пока очередь не собралась большая.

Тесса — действительно геморрой, но мой и моей семьи, а только это и важно. Папа не устает это повторять: люди — людьми, а главное — семья.

Тесса вообще была на меня похожа, не только глазами. Слегка смуглая кожа, курчавые черные волосы. Наше родство несомненно, его за милю видно. Один к одному наш папа.

— А какое мне печенье сделать для Санты? — трещала Тесса. — Шоколадное? Или арахисовое? Ой, придумала! Смешные песочные, «сникердудли»! Их все любят, да? Ты любишь сникердудли?

Я закатил глаза к небу, благодаря бога, что очередь не слишком длинная. Санта оказался именно такой, как я и думал: жирный, аж черный пояс натянулся на пузе, с бородой такой фальшивой и кустистой, что там крысы могли бы гнездо свить. На кончике носа с красными прожилками сидели очки, а колени наглухо занял двухлетний вопящий, кричащий и хнычущий младенец с таким грузом в памперсе, что весил больше его самого.

— Фу! — сказала Тесса и потащила меня за руку прочь. — Я не хочу там сидеть!

— Тогда просто постой рядом и скажи ему, что ты хочешь на Рождество, — нетерпеливо ответил я. — Пусть у него яйца отдохнут.

Сотни детишек плюхаются на них день за днем. Ни за что не хотел бы на такую работу.

— Яйца? — Она наморщила лобик. — Яйца — это же на Пасху, а сейчас Рождество!

О господи. Еще немного — и не знаю, что бы я сделал.

— Твоя очередь, — сказал я с облегчением, выпуская ее руку и чуть подтолкнув в спину. — И смотри, стой спокойно, когда будут снимать, а то мама меня убьет.

Она встала рядом и приподнялась на цыпочки — прошептать ему в ухо. Сверкнула вспышка, хотя и чуть рановато, но сцена получилась трогательная. Потом Тесса отодвинулась и радостно запрыгала в кожаных туфельках, которые надеваются с ее лучшим красным бархатным платьем.

Липовый Санта заморгал, дернулся вымученной улыбкой и погнал Тессу прочь с леденцовой палочкой. Ожидая, пока выскочит ее фотография, я спросил:

— О чем ты его просила?

Она, снова беря меня за руку, ответила очень серьезно:

— Ты сам знаешь.

Все мы хотим чего-то, чего получить нам не суждено. В этом году пришла очередь Тессы разочароваться. В том единственном, что она хотела и том, что она никогда не получит. Чувствуя себя более виноватым, чем мне хотелось бы, я сказал:

— Хочешь перед уходом домой молочный коктейль?

Конечно, она хотела, и мы пошли в аптеку. Там у них старомодный молт-шоп — я не знаю, что это, да и знать не хочу — главное, что там подают молочные коктейли, а это все, что нужно. Я взял себе шоколадный, она — клубничный, и все было хорошо, пока не вошел Джед. Родители дали ему имя Джедедия, и он давал в морду каждому, кто так его назовет. Имя вроде как библейское, но ничего библейского в этом типе не было.

Я осторожно на него покосился. На меня в упор смотрели холодные синие глаза, потом он то ли оскалился, то ли улыбнулся ненавидящей улыбкой. Это был четырнадцатилетний здоровый хулиган. Рождество — отстой, да. Но школьные хулиганы — отстой вдвойне.

А Джед из худшей их породы. В нашей школе точно худший, без сомнений. Выбирает ребят помоложе себя и послабее, думает, что он страшный бандит. На самом деле он просто трус. Ко мне он еще не вязался, но это только вопрос времени. Я по росту к нему близок, но не настолько, чтобы он меня не трогал. Дюймов трех недостает — я для своего возраста крепкий, но низкорослый. Вот он ко мне и подбирается. Он трус, но он еще и дурак. И через некоторое время он перестанет остерегаться того, кто почти равного с ним веса, если не роста. В борьбе трусости с глупостью всегда побеждает глупость.

Мы с Тессой допили коктейли и ушли. Она пыталась двумя руками содрать пластиковую обертку с леденца.

— Ты умный, — объявила она.

— Вот как? С чего ты взяла?

Тротуар был полностью очищен от снега.

— Этот нехороший человек не стал к тебе приставать. Ты хит-ро-умен.

Она недавно выучила это слово, когда я писал упражнения, и очень любила его повторять, хотя не очень себе представляла, что оно значит.

Хитроумен? Да нет. Хитроумия во мне не больше, чем в плюшке с вареньем. Просто везение. А везение — оно что?

Правильно, оно вечным не бывает.

— Ники, ты слушаешь урок или напрашиваешься на дополнительное задание?

Я оторвался от учебника истории, который делал вид, что читаю. Я был голоден, а когда я есть хочу, мне трудно сосредоточиться. Живот недовольно буркнул, когда я с честными глазами ответил:

— Да, миссис Гиббс, я слушаю.

Она мне не поверила, но прозвонил звонок, выручив меня и мой желудок. Я прямиком бросился в столовую — сегодня был день бургеров. Ребятам в основном нравится день пиццы, но не мне. Я люблю бургеры, и заплатил за три порции, чтобы съесть три штуки. Отдавая мне деньги на ланч за неделю, мама взъерошила мне волосы и сказала, что я расту. Пусть я на три дюйма ниже Джеда, но два дюйма я за прошлый месяц прибавил. В нашей семье мальчики поздно пускаются в рост, но уж тогда растут от души.

Об этом я думал, когда он хлопнул свой поднос на столик напротив моего, и растрепанные серебристо-белые волосы нависали ему на глаза.

— Я слыхал, ты в «Русском клубе» состоишь, псих?

Не то чтобы мне это было надо, но папа настаивал. Наши деды с бабками были из России — корни и прочая чушь. Ники — сокращение от «Николай», и я уж постарался, чтобы про это в школе ни одна собака не знала.

— Состою, а что?

— Потому и псих. Лузер.

Светлые, как снежное небо, глаза, смотрели прямо на меня. Глаза пса-хаски, который живет сам по себе. Сам себе добывает пищу, убивает просто потому, что может убить. Джед в сердцевине был вывернутый, неправильный. Учителя этого не видели — они видели только родителей, которые не занимаются сыном, видели, быть может, проблемы с учебой. А кто он такой на самом деле — они не видели, потому что не хотели видеть. А я видел.

Он был монстр. Сейчас он еще мальчишка, но можно было ручаться, что сидит в нем серийный убийца и ждет, пока ему дадут вырасти. Но ведь это же куча бумажной работы для ведущего консультанта — так пусть себе идет из класса в класс. Главное — отфутболить проблему.

— А я психов не люблю. А лузеров так вообще на дух не выношу.

Он протянул руку, взял один из моих бургеров, вызывая меня отреагировать.

А я не отреагировал. Не здесь. Папа учил меня драться, потому что надо уметь за себя постоять. Но еще он меня учил никогда не делать этого на людях, чтобы не попасть в историю, и не бить первым — по крайней мере того, кто меньше тебя. Это нечестно и позорно. Мой отец верит в честь и в меня вколотил это понятие еще с тех пор, когда я только начал ползать. Можешь себя защищать, можешь драться — на том мир стоит, — но только с теми, кто больше тебя.

Эта вот честь иногда бывает геморроем, но Джед был больше меня. Я этого не забывал. Но остается еще одно: не попадать в истории.

Отобрать у этого гада бургер и дать ему по башке его же подносом — это был бы верный путь вляпаться в историю, поэтому я взялся за свой второй бургер, будто Джеда здесь и не было. Он тоже ничего не мог устроить — здесь, в школе. А я знал путь домой, на котором можно было уйти от Джеда. Отлично изучил тянущийся за школой лес, и меня не раз оставляли после уроков за прогулы, когда я его исследовал. Вообще-то наказание мне полагалось бы более строгое, но директор Джонсон ко мне относился снисходительно, что бы там ни думал о моем умничаний и похабщине.

Джед злобно на меня глядел, терзая мой бургер кривыми зубами — не человек, а просто мечта ортодонта. Тут для специалиста наверняка будет новый автомобиль, и еще на приватный стриптиз останется.

Откуда я знаю про приватные танцы? У меня есть на Востоке двоюродный брат, у него была подруга, и ей было что порассказать. Я как раз про один из этих рассказов думал и жалел, что мне пока что еще далеко до двадцати одного, когда Сэмми сделал очень неудачный выбор — сел рядом со мной. Не обратил внимания, значит, потому что никто не сядет за один стол с Джедом добровольно. Сэмми парень неплохой, хотя звезд с неба не хватает, а в школе его зовут Собачонком. У него дома живут четыре собаки — большие мохнатые дворняги, провожающие его в школу и домой. Я собак люблю, Джед их ненавидит — и пользуется взаимностью. Стоит им увидеть эти жутковатые светло-голубые глаза, как они заливаются лаем и пену роняют с морд, а потом поджимают хвосты и уносятся со всех ног.

Если тебя собаки не любят, то ты дерьмо, это точно. Я все надеялся, что какой-нибудь из псов трахнет его ногу или хотя бы ее обоссыт, но этого так и не случилось — может быть, и к лучшему. Даже думать мне не хотелось, что сделает Джед с таким псом, если поймает.

— Эй, Собачонок! — осклабился Джед. — Ты думаешь, я буду есть под твою вонь? От тебя несет, как от твоих ублюдков. Пошел вон!