Читаем Моя запретная (СИ) онлайн бесплатно

— Это женский туалет, Волков, выйди немедленно, — она пытается говорить громко, но голос дрожит.

Я закрываю за собой дверь, делаю несколько шагов к Александровне. Она оглядывается по сторонам, в поисках пути отступления, но я не позволяю ей даже подумать, прижимаю к умывальнику с одной стороны и к себе с другой. Черт. Как же я скучал по ее запаху и близости. Меня просто уносит в чертов рай.

— Чего ты добиваешься, Волков? Ты хоть понимаешь, что сейчас опозорил меня передклассом.

— Да брось, Ксения Александровна, все и так в курсе, что я от тебя без ума, я этого и не скрывал, — обхватываю пальцами ее подбородок, поднимаю голову, вынуждая смотреть мне в глаза. Слезы в уголках ее глаз мне душу рвут, все-таки я скот.

— Я твой учитель, Волков, я тебе не девочка со двора, пойми ты это уже наконец, иначе я вынуждена буду…

Не могу больше, просто наклоняюсь и затыкаю ей рот поцелуем. К черту. К черту. К черту. Все к черту. Я с ума от нее схожу, дурею просто. Думаю о ней бесконечно. Она теряется лишь на секунду, а потом начинает колотить меня своими малюсенькими кулочками, все равно что скалу иголкой дробить. Александровна шипит, вырывается из моих рук, словно птичка, оказавшаяся в тисках.

А потом по всему помещению разносится звонкий хлопок, эхом отражающийся от стен, и я чувствую яркую вспышку боли. Пощечина. Александровна зарядила мне чертову пощечину. Я отпускаю Александровну, потираю пострадавшую от удара щеку, облизываю губы, на которых еще остался вкус руссички.

— Никогда больше не смей так делать!

Егор

— Ты че творишь?

Я буквально слетаю с кровати и, путаясь в одеяле, с грохотом валюсь на деревянный пол. Мокрая ткань противно липнет к телу, пока я пытаюсь выбраться из созданной мной же самим ловушки. Наконец поднявшись на ноги, откидываю в сторону мокрую тряпку, и смотрю на лучшего, чтоб его дебила, друга.

Смотрю и думаю о трех вещах: первая — почему именно этот идиот мой лучший друг, вторая — чем я думал, когда давал придурку ключи от хаты, третья — убить его сразу или сначала помучить?

— Это всего лишь вода, как тебя еще было разбудить? — он даже не пытается изобразить раскаяние, стоит с чайником, из которого только что полил меня и мою постель, и лыбится во все тридцать два.

Я решаю выбрать третий вариант, но тут мой взгляд цепляется за одежду лучшего друга. Увидеть Белова, одетого с иголочки, в идеально выглаженной рубашке, черных брюках и, чтоб его, с галстуком на шее, можно только два раза в год — на линейке в честь первого и последнего, блин, звонка. И если еще не май, а сегодня точно не май, потому что вот только вчера было лето, то значит это только одно.

Да чтоб тебя!

Первое, чертово, сентября!

Бросаю взгляд на стоящие на тумбе часы и волосы встают дыбом. Это как я, блин, умудрился проспать? Часы услужливо показывают семь тридцать утра, а линейке, с серьезным видом и при всем параде, я должен стоять ровно в восемь пятнадцать. И тут вырисовываются проблемы: первая — я ни черта не приготовил с вечера, кроме восьми будильников, которые благополучно выключил, и даже не помню как и когда, вторая — необходимо успеть привести в приличное состояние брюки и рубашку, которые я не надевал с последнего звонка, ибо не только Белый надевает их лишь два раза в году, но и я.

И я до сих пор не уверен, что мои брюки не пожрала моль. Моль вообще жрет брюки? Личинки вроде всеядны...

Какая к черту моль?

Судорожно пытаюсь заставить мозг работать и вспоминать, куда я запихнул прекрасное одеяние, когда Белый, успевший выйти из комнаты и избавиться от чайника, возвращается с костюмом в руках.

Я уже говорил, что у меня самый лучший друг на всем белом свете?

— Будь ты бабой, я б на тебе женился, — сообщаю ему и вылетаю из комнаты. Бегом в душ, чистить зубы и на линейку, блин, на линейку.

— Да нафиг ты мне сдался, — летит в спину.

Водные процедуры занимают не больше пятнадцати минут, а еще через десять я готовый мнусь в прихожей, натягивая на себя вполне приличные, но вообще неудобные туфли. Кто вообще придумал форму? Кто, блин, придумал туфли?

— Спасибо, — коротко бросаю другу, когда мы покидаем квартиру.

— Не за что, так и знал, что ты просрешь все на свете, — ржет он, пока мы, предусмотрительно проигнорировав лифт, сбегаем по лестнице, так быстрее.

— Вот что я в тебе люблю, так это непоколебимую в меня веру.

— А как же. Я ж в курсе, что у тебя предки опять свалили.

Это да. Маман с отцом решили взять отпуск и рвануть на курорт, отдохнуть от городской суеты и меня придурка, по их же собственным словам. В общем, предки у меня мировые, мозги не прессуют, нотации не читают, жизни не учат, одного в квартире оставляют и даже не названивают, еще бы с английским не доставали, цены бы не было. Но английский у нас тема отдельная, я на нем прекрасно говорю, храни, Господи, компьютерные игры, но это совершенно не мешает мне доводить до нервного тика скучных теток, нанимаемых родоками. Строить из себя полного дебила — эдакого пня — гораздо проще, чем корчить умника.

Во дворе, в паре метров от подъезда, стоит отполированный до блеска черный «мерс». Кошусь на друга. Обычно он предпочитает передвигаться менее пафосным способом, чтобы лишний раз не напоминать, что он ну нас, на минуточку, единственный сын мэра города. Мажор в общем.

— Че смотришь, все ради тебя принцесски. — огрызается Белый. — Не проспал бы, ехали бы как нормальные люди.

Нормальные — это на маршрутке, реже на такси. Есть у нас обоих пунктик, называется «не отсвечивать», всем и каждому и так известно, что родители у нас серьезные люди.

— Ой, да завали.

Открываю заднюю дверь и плюхаюсь на сидение, рядом с двумя внушительными букетами цветов.

Все-таки я дебил.

Умный из нас двоих точно не я.

— Здорово, Вась, — здороваюсь с водителем семьи Беловых, пока Белый усаживается на переднее пассажирское.

— Как дела? — интересуется он.

— Да лучше всех.

— Ага, еще бы, это же не он с утра пораньше по городу в поисках нормального букета, как в жопу раненная рысь, бегал.

— Я же сказал, был бы ты бабой, женился бы на тебе не раздумывая.

В лицее мы появляемся в точно назначенное время. Официальная часть линейки начинается в восемь тридцать, и у нас есть пятнадцать минут, чтобы поздороваться с одноклассниками, посмотреть, так сказать, кто во что за лето превратился.

Свой одиннадцатый «А» мы находим быстро, класс уже практически в полном составе. Нас не много, всего семнадцать, когда-то было тридцать. Кто-то сам ушел, кого-то вышвырнули, остались, так сказать, не совсем тупые, типа умные, элита, епт.

Вообще учреждение у нас серьезное, настолько, что, даже будучи сыном крутого бизнесмена, способного купить весь этот лицей, или сыном мэра, все равно приходится пахать. Почему? Потому что преподы у нас тоже серьезные и чихать они хотели, кто у нас там папочка и мамочка. Не тянешь — идешь… В общем средних школ в городе много, вот и туда и идешь, а лицей позорить не надо, не для того он двадцать пять лет существования выпускал чертовых гениев математики, физики, а теперь и информатики, чтобы мы идиоты его позорили. Это слова нашего Терминатора, прекрасной, дай Бог ей крепкого здоровья, директрисы Бергер Валентины Павловны. Золотая женщина. Гитлер в юбке.

Отыскав одноклассников, мы присоединяемся к их компании. Наши почти не изменились, девчонки только похорошели, преобразились даже. Вот, что делают с девочками-ромашками макияж, банты и юбки выше колен. Вообще девки у нас умные, даже слишком, иногда настолько, что чрезмерная доза общения с ними вызывает стойкое желание сходить в девятую гимназию. Вот там… ух… Как раз тот случай, когда ноги заменяют мозг. Иногда это даже плюс.

Белый вливается в тусовку наших ботаников-задротов, а я… я совершенно случайно отвожу взгляд в сторону и зависаю.

Буквально.

В метре от меня стоит до чертиков миленькая брюнеточка, эдакая пай девочка, в наглухо застегнутой блузе из плотной белой ткани, таких же плотных черных, классических брюках и туфлях на среднем каблуке.

Быстро прохожусь по ней взглядом, а потом возвращаюсь к личику, именно к личику. Девчонка смешно морщит носик и нервно оглядывается по сторонам. Спускаюсь взглядом ниже, смотрю на руки, теребящие ремешок внушительной сумки.

Она там кирпичи носит?

Девочка на меня не смотрит, все больше по сторонам. А я, как дебил последний, взгляда оторвать не могу, от щек ее порозовевших, от синих глаз, которые на фоне темных волос кажутся совершенно нереальными, от длинных пушистых ресниц.

Раньше я ее не видел.

Новенькая? Может потому и выглядит так потеряно?

Собираюсь уже подойти к незнакомке, когда вокруг начинается суета и все выстраиваются в ряды. Толпа народу, со стороны грохочет музыка, все спешат занять место, и я попросту теряю из виду свою прекрасную нимфу.

Оглядываюсь по сторонам, но даже при росте в сто восемьдесят пять сантиметров, мне не удается отыскать в толпе исчезнувшую, словно видение, девчонку.

— Че ты башкой крутишь? — рядом раздается голос Белого.

— Да так… — отмахиваюсь дежурной фразой.

Торжественная часть длится недолго. Все как всегда.

Бла-бла-бла.

Вы наша надежда.

Бла-бла-бла.

Только попробуйте опозорить нас на олимпиаде.

Только пришли, а терминатор уже об олимпиадах.

Вообще ее угрозы вполне реальные. Даже папаша мой эту страшную женщину побаивается. Весь такой из себя крутой бизнесмен, а рядом с терминатором в пресмыкающееся превращается и на собрания родительские мать посылает, сам редко ходит.

Большую часть болтовни я пропускаю мимо ушей. У меня сейчас вообще в голове только одна мысль. Мне просто жизненно необходимо узнать, кто эта девочка, откуда она взялась и почему я до сих пор не знаю ее имени.

Наконец звенит первый звонок. Смешная первоклашка, с огромными голубыми бантами, явно превосходящими размер ее головы, улыбается во все свои имеющиеся зубы, сидя на плече Белого, и звенит колокольчиком, причем трясет его так сильно, что у меня возникают вполне себе обоснованные опасения за целостность ее локтевого сустава.

После торжественной части несколько наших ведут первоклашек по классам, а остальные, в числе которых мы с Белым, заваливаются в наш любимый класс русского языка и литературы. Насколько дружны технари с русским языком, думаю, объяснять не нужно. По иронии судьбы, классуха у нас руссичка. Тетка мировая, но по состоянию здоровья вынужденная уволиться и все же выйти на пенсию. Нам же пообещали достойную замену.

Замена препода в нашем заведении, да еще и выпускном классе — тот еще геморрой, а если этот препод к тому же ваш классный руководитель, — геморрой получается двойной. Потому что ни разу не знаешь, чего от нового человека ждать.

К тому времени, когда появляется Терминатор, весь одиннадцатый «А» в полном составе встречает ее в классе русского языка и литературы.

— Доброе утро, одиннадцатый «А», — приветствует нас Терминатор, — знакомьтесь, ваш новый преподаватель русского языка и литературы, и по совместительству классный руководитель, Макарова Ксения Александровна.

И пока все с интересом рассматривают Ксению, чтоб ее, Александровну, я осознаю две вещи: первая — девчонка ни разу не новенькая ученица, вторая — я конкретно так попал.

Егор

Это какой-то совершенно дебильный сон. Может, никто меня не будил, и я все еще амебой валяюсь в постели и досматриваю идиотский сон? Потому что то, что я вижу наяву, мне вообще ни разу не нравится видеть.

Училка.

Она, блин, моя училка. Классный, едрена вошь, руководитель.

Откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза, чтобы не видеть всю эту красотень расписную. Да меня же сейчас нафиг разорвет от распирающего внутренности разочарования.

Вселенная, кошка ты дранная, ты за что меня так не любишь? Я ж и бабулек через дорогу переводил, и кошаков блохастых пристраивал. Карма, ну как так-то?

— Волков, ты не выспался? Или настолько неинтересно? — генеральским тоном выдает Терминатор.

— Ни то, ни другое, Валентина Пална, я тут просто так близко, что чуть не ослеп от неземной красоты нашего нового классного руководителя, — несу какую-то абсолютную, блин, ересь.

Ксюша, да именно так, Ксюша вспыхивает от макушки до пят, сверлит меня взглядом своих нереальных просто синих глаз, от которых невозможно оторваться. И мне нравится. Нравится смотреть на нее, вот так, глаза в глаза.

Ну пипец.

Кажется, только что Егор Волков поплыл от одного лишь взгляда училки литры.

Это ж меня на смех поднимут.

А пофиг.

Мне требуется несколько секунд, чтобы убедиться в том, что действительно пофиг. Абсолютно и бесповоротно.

— Я надеюсь, больше никто не ослеп? А тебе может в медпункт, для профилактики? Зрения не лишился?

— Никак нет, Валентина Павловна.

— Клоун, веселый такой, значит первый в списке у меня будешь на городскую и областную.

Ну блин!

А черт с ним. Порозовевшие щечки Ксюши того стоили.

Кажется, я сошел с ума. Нет, я совершенно точно сошел. Потому что все то время, пока Терминатор говорит о чем-то, конечно же, очень важном, я пялюсь на Ксению, свет ее, Александровну. Как дебил последний, в первый раз девушку увидевший.

И нет в ней ничего особенного. Внешность самая обычная.

Такая маленькая серая мышка. А меня чего-то трясет от одного лишь на нее взгляда.

У меня разные девчонки были, несмотря на юный возраст. И красивые, и не очень. Я как сорока, чего уж, каюсь, по блестящей обертке выбирал. Последняя Маринка была, так там ноги от ушей и… в общем не только ногами она меня взяла.

На таких вот Ксюш у меня всегда реакция ровная. Никакая, если по-простому. Вообще нет ее.

Поправочка, не было до сих пор.

Терминатор уже успевает свалить из кабинета, предварительно отвалив всем люлей, чтобы не расслаблялись, а я продолжаю таращиться на руссичку.

А она, словно нарочно, поправляет выбившуюся прядь, заводит ее за маленькое, чудесное ушко, которое так и хочется прикусить зубами, и положив свою огромную сумку на стол, вынимает из нее какие-то папки и футляр с очками.

Александровна напряжена — это невооруженным глазом видно — и явно сильно нервничает. Кажется, это у нее впервые. Работа в школе, очевидно, не ее конек. И пока я думаю, как ее такую молоденькую и без опыта вообще приняли в столь серьезное учебное заведение, она добивает меня окончательно — вынимает очки из футляра и надевает их.

Ох ты ж.

Да куда ж ты их, елки-палки. Малышка, я же уже почти дурной, не надо так, сними их. Сними.

Вселенная, я тебе это припомню.

— Ну что ж, давайте познакомимся с вами поближе, — произносит она, а меня, кажется, удар хватает, от одного лишь ее голоса. А потом она начинает кусать нижнюю губу и мне хочется вывесить белый флаг, потому что эту битву я явно просрал еще не начав.

И чего меня так от нее вставляет? Ну обычная же она, совершенно обычная. Так какого черта мне так хочется схватить ее и увести отсюда подальше. И…

— Клык, епт, — шипит рядом Белый, и пихает меня локтем.

— А да, что?

— Волков Егор, правильно? — обращается ко мне Александровна.

— Егор, но вам можно «Клык», — подмигиваю ей так, чтобы только она одна видела.