Читаем Моя единственная онлайн бесплатно

Самая красивая женщина, которую я когда-либо знал в своей жизни, училась вместе со мной на философском факультете Московского университета. Факультет располагался на последнем, одиннадцатом этаже второго корпуса гуманитарных факультетов; и когда она шла по узкому и длинному коридору в своей черной бархатной юбке и белом шерстяном свитере, небрежно потряхивая на ходу прядями пышных черных волос, то не только у юных первокурсников захватывало дух, но даже плешивые и облезлые профессора в вечно мятых, неопределенного цвета костюмах старались бодриться под ее искрометным взглядом.

Она была не просто красива, она была совершенна, а совершенство невозможно описывать, его можно лишь почувствовать через то глубокое волнение, в котором есть невыразимо-приятная трепетность. В каждом ее движении присутствовала такая утонченная сексуальность, такой тонкий аромат элегантности, то, что бы она ни делала — прятала нежный подбородок в высоком вороте свитера, ласково прищуривала ясные глаза, небрежно улыбалась своими упоительными губами, — все было прекрасно. Для того, чтобы влюбиться, не нужна была она вся целиком — достаточно было одного тонкого румянца на ее щеках или капризного движения руки, или даже равномерного колыхания тяжелого подола юбки вокруг стройных, пикантных ног, когда она, отчетливо переставляя каблуки, шла по коридору.

Сам я влюбился в нее в тот момент, когда она, садясь перед экзаменатором, одернула юбку на бедрах и закинула ногу за ногу. К этим чудным коленям хотелось прикоснуться даже не рукой — губами.

На безупречный овал ее матового лица невозможно было слишком долго любоваться, а потому преподаватели на экзаменах не столько спрашивали, сколько убого кокетничали, торопясь поздравить ее с очередной пятеркой. И при этом она вовсе не походила на «роковую» женщину, надменную и лицемерную, а обладала ровным, веселым характером, была в меру умна, приветлива и кокетлива и даже несколько сентиментальна. А когда ее спрашивали, почему она не принимает участия в конкурсах красоты, то ответом становился насмешливо наморщенный лоб — «я недостаточно хороша для этого». Каждый, слышавший эту фразу, думал про себя обратное, но мало кто осмеливался спорить.

Она жила с родителями и младшей сестрой в обычном пятиэтажном доме, расположенном в небольшом поселке неподалеку от Мытищ, так что на дорогу до университета у нее уходило не меньше двух часов. Бог знает, что она нашла в философии (такой женщине прощается любой каприз), но училась увлеченно и серьезно, и я сам не раз заставал ее в университетской библиотеке за чтением таких книг, о существовании которых даже не подозревал.

Когда подошла пора специализации, она выбрала для себя кафедру этики, хотя ее наперебой зазывали со всех остальных, причем особенно усердствовал недавно овдовевший завкафедрой истории зарубежной философии. Именно там преподаватели, пользуясь как магическим заклинанием словом «зарубежная», имевшим неописуемое влияние на российские умы, чаще других женились на своих аспирантках, приводя в изумление и тихое бешенство аспирантов. Невысокий, с седыми залысинами, энергично таскавший на своих узких плечах кожаное американское пальто, привезенное из какой-то командировки, этот профессор настойчиво предлагал ей свое покровительство, аспирантуру и стажировку за границей.

Но она и здесь поступила не так, как все, оставшись на скромной кафедре этики и выбрав темой своего диплома проблему счастья.

— Да ты сама — счастье! — узнав об этом, изумленно воскликнул я, когда мы курили на лестничной площадке перед одним из последних экзаменов. На это она лишь мило улыбнулась и кокетливо стряхнула пепел со своей длинной ментоловой сигареты.

Когда наступил май с его радостными проливными дождями и тягостным ожиданием дня защиты дипломов, началось то тихое, то буйное помешательство. Она не успевала отшучиваться в ответ на очередное предложение, а предлагали ей ой-ей-ей чего и сколько! И лишь такие, как я, которым нечего было предложить, кроме собачьей преданности, тяжело вздыхали и шли пить пиво. Думать о том, что эта изумительная девушка может кому-нибудь принадлежать, было так же грустно, как в разгар праздника вспомнить о его неизбежном конце, с похмельем и грудой мусора.

После вручения дипломов, когда весь наш курс отправился в банкетный зал ресторана «Лабиринт», два наиболее отчаянных поклонника вцепились друг другу в импортные галстуки, разбивая в кровь матерящиеся губы. И вот тут-то, чтобы успокоить их, не доводя дело до милиции, она неожиданно объявила о том, что через месяц выходит замуж. Причем в этом ее замужестве оказалось так много будничного и так мало романтического, что все неожиданно успокоились. Ее избранником стал простой инженер вагоностроительного завода, с которым она познакомилась в электричке, когда возвращалась домой из университета.

Зачем она выходит за него замуж, никто толком не понимал, тем более, что она не производила впечатление страстно влюбленной женщины. Но зато этот скромный выбор позволил каждому потенциальному кандидату почувствовать, что ему просто не повезло. Другое дело, если бы мужем стал суперкрасавец-миллионер, который бы повез ее в Париж, — вот тогда чувство собственной неполноценности могло бы многократно увеличить ряды российских алкоголиков. Смешно или глупо людское тщеславие, но именно оно движет историю, как утверждал маркиз Ларошфуко, а не закон соответствия производительных сил производственным отношениям, как вбивали нам в голову. И никакой христианской проповедью не удастся «смирить гордыню», когда перед глазами стоит такая женщина, как Наталья Николаевна Гончарова, — а именно так звали это стройное совершенство, что, впрочем, никого не удивляло.

Последнее, что я о ней слышал, — ее распределили ассистентом на кафедру философии в находившуюся неподалеку от Мытищ Лесотехническую академию. Кстати, одним из тех, подравшихся в ресторане поклонников, был ваш покорный слуга.

В год окончания университета я оказался в славном городе Козельске. Пять лет назад руководитель моего диплома Артур Александрович Погорелов купил себе здесь дом с участком земли, чтобы иметь возможность вывозить летом детей на природу. Он неоднократно приглашал меня к себе, и вот, наконец, я в Козельске.

Мы бурно отметили встречу, а наутро Погорелов повел меня на обещанную экскурсию в знаменитую Оптину пустынь, основанную, по преданию, в XV веке раскаявшимся разбойником по имени Опт.

— Я хочу вам рассказать одну историю, — начал Погорелов. — В свое время в Оптинский скит поступили послушниками двое молодых людей из числа лучших представителей местного дворянства. Они были двоюродными братьями, и оба были женаты на красивых молодых женщинах. И вот, представьте себе, преуспевающие, обеспеченные, имеющие любимых жен молодые люди, примерно вашего возраста, добровольно отказываются от всего этого и поступают послушниками.

— Гусары-схимники, — пробормотал я, слушая тем не менее очень внимательно.

— Когда мужья, уже одетые в подрясники, пришли в гостиницу, чтобы проститься со своими женами, то прощание это, по воспоминаниям очевидцев, получилось столь трогательным, что заплакали даже старые монахи! И действительно — молодые люди добровольно расстаются с любимыми женщинами, чтобы посвятить себя служению Богу! А знаете, что сказала одна из жен, когда у нее поинтересовались, почему они с мужем решились на такой шаг?

— Детей не было?

— Не в этом дело. Она сказала: «Мы были слишком счастливы»! Страх от избытка земного благоденствия.

— Жуткая история! — заметил я.

— А, может, вдохновляющая?

— Ну-ну. А что стало с женами?

— Они устроили в своих имениях женские общины, где сами стали настоятельницами.

— Да, круто… — отозвался я, сокрушенно качая головой.

Видимо, это — самый яркий пример того, что крайности сходятся — и от несчастья, и от высшей степени счастья люди впадают в безумие и совершают самые сумасбродные поступки, не в силах совладать ни с тем, ни с другим… Когда-нибудь я вам расскажу одну историю про свою однокурсницу — самую красивую женщину, которую я когда-либо знал в своей жизни… Кстати, мне тоже хотелось совершить что-нибудь экстравагантное — например, повеситься.

Миновав территорию монастыря, мы очутились в сосновом лесу, где находился Оптинский скит.

— Да что это такое — скит? — спросил я. — Тайное убежище или келья?

— Сейчас сами увидите, тем более что мы уже пришли.

Скит на самом деле стоит того, чтобы его посмотреть. Фактически тот же монастырь, только в миниатюре — обнесен невысокой каменной оградой, покрытой белой известью, а внутри разместилось нечто вроде небольшого поселка из продолговатых одноэтажных домиков-келий.

— А теперь кто здесь живет? — с удивлением спросил я, увидев, как из одного такого домика вышла статная молодица в одном купальнике и принялась раскладывать подушки на заборе.

— Обычные люди, я в одной семье даже футбол в этом году смотрел, чемпионат мира… В 1927 году скит был закрыт, и вместо монахов сюда поселили обычных людей. У них даже есть почтовый адрес — Оптино, Пионерская улица.

— Пионерская?

— Ну, теперь не знаю, может, уже и Патриаршая.

— Занятно.

Кроме таких домов, в центре скита высилась небольшая деревянная часовня, а за ней, немного поодаль друг от друга, два двухэтажных особняка: в одном музей Толстого, в другом — Достоевского. В самом углу скита был вырыт небольшой живописный пруд, на берегу которого сидел рыболов в соломенной шляпе и с удочкой.

Вход в музей Достоевского нам открыла подвижная и словоохотливая старушка, явно обрадованная случайным посетителям. Впрочем, несмотря на всю ее готовность рассказывать и показывать, смотреть было особенно нечего — письмо Достоевского, его трость, диван и стол из какой-то дворянской усадьбы, несколько старых литографий и схем. Быстро обойдя оба зала на первом этаже («На втором этаже вообще нет никакой экспозиции», — сказала смотрительница), я заскучал. А когда узнал, что сам Достоевский никогда и не жил в этом доме, а «Братьев Карамазовых» начал писать в гостинице, которая находилась снаружи монастыря, со стороны реки, и была разрушена во время последней войны, то совсем разочаровался и, оставив Погорелова беседовать со смотрительницей, вышел на крыльцо.

«А интересно было бы завести любовницу в таком месте, — закуривая и выпуская дым в голубое небо, лениво подумал я. — Насколько же романтичнее заниматься любовью в скиту… Фу, черт, какие дурацкие мысли, а все потому, что похмелье замучило… Где там этот чертов Погорелов, пора, наконец, за пивом». Я уже было повернулся, как вдруг мое внимание привлек звонкий детский крик. Непонятно откуда появившись, в мою сторону, не спеша, двигались девочка лет пяти и стройная молодая женщина не старше двадцати пяти. Причем обе были одеты в белые платья.

— Что за прелестное видение, — сквозь зубы пробормотал я.

Девочка радостно прыгала и теребила мать, которая улыбалась и что-то ей говорила. Чем ближе они подходили, тем более внимательным становился мой взгляд — женщина была очень привлекательна. Ее кожа, покрытая ровным, светло-шоколадным загаром, чудесно гармонировала с распущенными каштановыми волосами. Ослепительно белое платье застегнуто на пуговицы и стянуто в талии поясом, а удивительно пикантные ноги, блестящие от загара, обуты в белые туфли на высоких каблуках, более предназначенные для танцев, чем для хождения по траве.

Когда женщина подошла совсем близко, я прямо-таки ощутил исходящий от нее аромат бодрости и здоровья, особенно когда увидел, как подол этого отглаженного и накрахмаленного платья, расстегнутого внизу на две пуговицы, легко скользит по упругим, лаковым ногам, обнажая стройные колени. От легкого аромата ее духов кружилась голова и неудержимо тянуло прикоснуться к этой спелой и свежей упругости. Поднимаясь по деревянным ступеням и проходя мимо меня, уже изрядно взволнованного, она внимательно и насмешливо взглянула в мою сторону умело накрашенными глазами и, наклонившись к дочери, сказала:

— Подожди меня на улице, Даша, а я пойду поговорю с Марьей Петровной.

— Хорошо, — кивнула дочь, а мать, сопровождаемая моим восторженным взором, простучала каблуками по веранде и скрылась в доме. Почти сразу же после ее ухода девочка приблизилась ко мне и доверительным тоном, как старому другу (так могут обращаться только дети), сказала: — Вы там ходите поосторожнее, а то у нас бык на всех бросается.

— Какой бык? — не понял я.

— Бык из колхозного стада. Он сейчас, на речке пасется. Знаете, какой страшный!

— Да уж, представляю себе… Зато какая у тебя мама красивая! Вы откуда взялись-то?

— А мы здесь живем. А моя мама работает экскурсоводом в музее.

— Постой, постой, а кто же тогда Марья Петровна?

— А она смотрительница. А вы что здесь делаете?

У девчонки была очень симпатичная загорелая мордашка и такая забавная манера растягивать гласные, начиная каждое предложение с буквы А, что я невольно стал ее передразнивать.

— А я пришел осмотреть музей. А где вы с мамой живете?

— А здесь, в скиту — вон в том доме. — И она помахала загорелой ручкой куда-то влево. — Там еще старец Амвросий жил, вот!

— Здорово. Это твой папа, да?

— Нет, что вы, — засмеялась девочка, — это святой.

— А где же твой папа?

— А у нас нет папы, мы с мамой одни.

Я почувствовал облегчение и, почти развеселившись, спросил:

— А где же он?

— Не знаю. Мама с ним в разводе.

— Понятно. Значит, тебя Даша зовут, а маму?

— Света.

В этот момент мать вновь появилась на крыльце, и девочка бросилась к ней, забавно карабкаясь по ступенькам.

— Мама, мама, а этот дядя сказал, что ты красивая.

Светлана насмешливо оглянулась на «дядю», отчего «тот» несколько смутился.

— Вот как! — произнесла она. — А больше он тебе ничего не говорил?

— Нет, только спросил, где наш папа.

— Ух, какой любопытный дядя… А ты бы ему сказала: много будете знать…

— Скоро состаритесь, — быстро закончила девочка и хлопнула в ладоши.

Я чувствовал, что меня начинает разбирать смех, тем более что Светлана задавала свои вопросы непередаваемо ироничным тоном. Я понимал, что уже пора вступать в разговор самому, но молодая женщина меня опередила:

— Кстати, а вы из Москвы?

— Да, — кивнул я, — а что, очень заметно?

— Я же экскурсовод, если вам Даша еще не рассказала, и уже научилась распознавать москвичей. На экскурсию пришли?

— В общем, да.

— Хотите дом осмотреть?

— Да я там уже был.

— Не понравилось?

— Черт его знает… — Я состроил неопределенную гримасу.

— Ну вот, чертыхаетесь в святом месте.

— Извините.

— Да ладно. Даша, пошли домой обедать.

Я тут же спустился с веранды и оказался рядом с ними.