Читаем Мои прославленные братья онлайн бесплатно

ГОВАРД ФАСТ

МОИ ПРОСЛАВЛЕННЫЕ БРАТЬЯ

ВСЕМ ЛЮДЯМ, ЕВРЕЯМ И НЕ ЕВРЕЯМ, ОТДАВШИМ СВОИ ЖИЗНИ В ДРЕВНЕЙ И ДО СИХ ПОР НЕ ЗАКОНЧЕННОЙ БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ И ДОСТОИНСТВО ЧЕЛОВЕКА

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

От автора

Пролог

Часть первая. Мой отец, адон

Часть вторая. Юноша-Маккавей

Часть третья. Эльазар - краса битвы

Часть четвертая. Иегуда бесстрашный, несравненный

Часть пятая. Отчет легата Лентулла Силана

Эпилог

Дополнение (ldn-knigi.narod.ru)

Из книги :

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА

Под редакцией проф. С. Эттингера.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемый роман - один из наиболее популярных произведений Говарда Фаста. Автор рассказывает в нем о восстании Иегуды Маккавея против сирийско-эллинских правителей Древней Иудеи.

Говард Фаст родился в Нью-Йорке в 1914 году в семье еврея-рабочего. Свой трудовой путь он также начал рабочим. И уже в ту пору проявился его литературный талант. Первым произведением Фаста была повесть "Дети".

Всеобщее признание писатель завоевал своими романами, самыми значительными из которых являются: "Рожденные свободой" (1939 г.), "Непокоренные" (1942 г.), "Гражданин Том Пейн" (1943 г.). Дорога свободы" (1944 г.).

В 1943 году Фаст примкнул к коммунистической партии США. В 1953 году он был удостоен Ленинской премии за укрепление мира. Однако в 1956 году он демонстративно покинул компартию.

Свое разочарование в коммунизме писатель выразил в книге "Голый бог". Немалую роль в этом разочаровании сыграло раскрытие фактов о сталинской политике уничтожения еврейской культуры в СССР и расстреле в 1952 году виднейших представителей интеллигенции, творившей на идиш.

Еврейская тематика и до этого занимала видное место в творчестве Фаста. Следует отметить его исторические романы: "Эпопея народа" (1941 г.) и "Картины еврейской истории" (1942 г.), а также роман "Хаим Соломон - сын свободы".

В 1958 году вышла его книга "Моисей, принц Египетский", которая открыла задуманную писателем серию о жизни и деятельности великого законодателя и вождя.

"Мои прославленные братья" (1949 г.) Говард Фаст написал еще в тот период, когда был активным деятелем компартии, доказав, таким образом, что приверженность коммунистической идеологии не противоречит выражению сочувствия национальным стремлениям еврейского народа.

Несмотря на некоторое акцентирование классовых проблем, в целом роман покоряет живостью красок и яркостью образов.

Автор воссоздает картину жизни Древней Иудеи, отказавшейся подчиниться идейному и культурному воздействию эллинизма, господствовавшего в то время на Ближнем Востоке. Насильственное навязывание эллинистического языческого культа привело к восстанию, закончившемуся, в конечном итоге; свержением сирийского господства и созданием независимого Иудейского государства - царства Хасмонеев, просуществовавшего около 100 лет и сохранившего некоторую долю самоуправления до Великого восстания против Рима в 67-80 гг. н.э.

Талантливо нарисованные образы руководителей восстания - стойкого и целеустремленного старика-священника Мататьягу, бесстрашного полководца Иегуды Маккавея и его братьев-героев, жизнь и быт небольшого села в Древней Иудее, основанные на прочных этических и социальных устоях иудаизма, вызывают у читателя еврея глубокую симпатию к прошлому своего народа и духовным ценностям еврейства. Это вселяет в них также чувство гордости за великие деяния наших предков.

Неудивительно поэтому, что роман сыграл известную роль в процессе возрождения национального самосознания советского еврейства.

В восстании Маккавеев видели пример непримиримой борьбы за национальную и культурную независимость, с одной стороны, и за право жить полноценной жизнью на исторической родине своего народа - с другой. Об этом свидетельствует тот факт, что книга эта, которая в русском переводе не вышла в официальном издательстве, появилась в СССР в самиздате и вызвала большой интерес читателей евреев.

Поскольку нам не удалось найти этот перевод, мы предлагаем читателю роман Говарда Фаста "Мои прославленные братья" в недавно выполненном переводе Георгия Вена.

РЕДАКЦИЯ БИБЛИОТЕКИ "АЛИЯ"

ОТ АВТОРА

Немногим более чем за полтора столетия до рождения Христа горстка еврейских землепашцев в Палестине поднялась против греко-сирийских угнетателей, захвативших их землю.

Тридцать лет вели они борьбу, проявив такую стойкость и такую любовь к свободе, каких почти не знает история человечества. Это была первая в современном смысле борьба за свободу, и она послужила примером для многих последующих движений.

Я попытался изложить здесь историю этой борьбы, память о которой евреи всего мира чтут в Хануку - праздник огней.

Мне кажется, что в наше тревожное и горькое время необходимо и ценно вспомнить о человеческой солидарности в прошлом.

Если я хоть как-то справился со своей задачей, этим я обязан тем людям, которые живут в моей книге, - прекрасным людям того времени, которых их вера, их образ жизни и любовь к родине привели к великой мысли о том, что сопротивление деспотизму есть подлинное повиновение Богу.

ПРОЛОГ, В КОТОРОМ Я, ШИМЪОН, ТВОРЮ СУД

Однажды, в день месяца нисан - приятнейшее время года - в послеполуденный час зазвонили колокола. И я, Шимъон, ничтожнейший из всех прославленных братьев, сел творить суд. Я расскажу вам об этом именно теперь, ибо творить суд означает служить справедливости - так, по крайней мере, говорят люди, - я доныне как будто слышу голос моего отца, адона: (адон - господин, иврит)

- На трех основах держится жизнь: на праве, которое заключено в Законе, на истине, которая заключена в подлунном мире, и на любви человека к человеку, которая заключена в твоем сердце.

Но так, по мнению некоторых, верили прежде, а старый отец мой, адон, мертв, и мои прославленные братья тоже мертвы; и то, что было ясно в те времена, ныне далеко не так ясно.

И когда я пишу здесь обо всем, что тогда случилось (или почти обо всем, ибо человеческие мысли подобны свободному и беспорядочному плетению, а не плотной звериной шкуре), я сам хочу знать и понять, если только существует на свете такая вещь, как знание и понимание. Иегуда - знал, но ему никогда не пришлось, как мне, творить суд над сынами земли, наслаждающейся миром. Земли, дороги которой открыты на север и на юг, на восток и на запад, - земли, возделанной в чаянии урожая, земли, где дети играют в полях и, играя, смеются. Не пришлось Иегуде видеть, как гнутся к земле виноградные лозы не в силах удержать груз тяжелых гроздьев, как колосья ячменя раскрываются подобно жемчужным раковинам, как ломятся закрома, переполненные зерном, и не пришлось Иегуде слышать радостное пение женщин, не ведающих страха.

И никогда не приходилось Иегуде принимать у себя в гостях римского легата, как принимал я в тот день, когда он явился ко мне, проделав, по его словам, весь долгий путь только для того, чтобы побеседовать с одним единственным человеком и пожать ему руку, - и решайте сами, когда римлянин говорит правду и когда он лжет.

- Разве нет мужей в Риме? - Спросил я легата после того, как дал ему хлеба, и вина, и фруктов и позаботился, чтобы приготовили комнату, где бы он отдохнул с дороги.

- Есть мужи в Риме, - ответил, улыбнувшись, легат, и движение его тонкой бритой верхней губы было столь же рассчитанным, как и все его жесты.

- Есть мужи в Риме, но в Риме нет маккавеев. И поэтому Сенат призвал меня и велел отправиться в путь в ту страну, где правит Маккавей, и встретиться с ним...

Он помолчал столько, сколько нужно, чтобы сосчитать до пяти; улыбка исчезла, и его смуглое лицо помрачнело.

- ...Встретиться с ним и протянуть ему руку - руку Рима, если он протянет свою.

- Я не правлю, - сказал я легату. - У евреев нет ни правителя, ни царя.

- Но ведь ты Маккавей.

- Это верно.

- И ты вождь своего народа.

- Сейчас я только судья. Когда народу нужен будет вождь, я, может быть, стану этим вождем - или же им станет кто-то другой. Это не имеет значения. Народ найдет себе вождя, как находил прежде.

- Но ведь у вас были цари, насколько я помню, - задумчиво произнес римлянин.

- Да. И эти цари были для нас, как отрава. Мы уничтожали их или они нас уничтожали. Кем бы ни был этот царь - евреем, греком, или...

- Или римлянином, - прервал легат, и на лице его вновь появилась заученная улыбка.

- Или римлянином.

Последовало молчание, римлянин и я глядели друг на друга, и я мог догадаться кое о чем, что было у него в мыслях. Наконец он сказал с обманчивым спокойствием:

- Был человек в Каргафене, который так говорил. Можно сказать, он обладал всеми свойствами, присущими.... еврею. И вот ныне Карфаген весь засыпан солью, и там не пробьется даже жалкий побег травы. И еще жил один грек... - Что ж, Афины сейчас - невольничий рынок, где мы продаем рабов.

И еще - лет тридцать тому назад, если помнишь, Антиох вторгся в Египет со своими македонцами. Эта война была не из тех войн, которые нравятся Сенату, и поэтому Сенат отправил к Антиоху легата Попилия Лаена с посланием - нет, не с войском, а всего лишь с посланием, где просто выразил свое неудовольствие. Антиох попросил двадцать четыре часа на размышление, а Попилий ответил, что может ждать двадцать четыре минуты. Кажется, на восемнадцатой минуте Антиох принял решение.

- Мы не греки и не египтяне, - ответил я легату. - Мы евреи. Если ты пришел с миром, вот тебе моя рука, и да будет мир между нами. Прибереги свои угрозы на то время, когда наступит час войны.

- Да, ты Маккавей, - сказал римлянин, кивнул головой, улыбнулся и протянул руку.

И в послеполуденный час того же дня он сидел, в наблюдал, и слушал, как я творю суд.

Это был, как я уже сказал, месяц нисан - первая половина месяца нисана, когда вся земля покрыта цветами и когда далеко в Средиземном море, за десять и за двадцать миль от земли, чувствуется их благоухание. И на холмах, и на склонах гор вечнозеленые рощи стряхивают снег и иней и омываются собственным соком; на кедровых ветках появляется новая, яркая зелень, березки пляшут, точно девушки на свадьбе. Пчелы летят за сладким взятком, и люди поют радостные песни, ибо в целом мире нет такой земли, как наша - многие чужеземцы говорили это, - земли столь прекрасной, столь благоуханной, столь изобильной.

Я, Шимъон, сидел в судебном зале. И все говорили: "Маккавей сидит и творит суд". И среди тех, кто явился на мой суд, был дубильщик с рабом бедуином, мальчиком лет четырнадцати или пятнадцати.

В углу зала сидел римлянин, темноволосый, невысокий, коренастый. Его голые ноги покрывали черные волосы, на широком лице выдавался большой крючковатый нос; чуждый и чужой среди наших людей - высоких, худых, с рыжими или темно-каштановыми бородами. Как и все неевреи среди нас, римлянин был безбород.

Гладко побритый, он сидел, скрестив ноги, подперев кулаком подбородок, наблюдая и слушая, и тонкие губы его кривила циничная усмешка: Pax Romana своей длинной рукой коснулся сжатого кулака Pax Judea и нашел этот кулак грубым и варварским; и, по-видимому, римлянин думал о том времени, когда римские легионы испытают и усмирят этот кулак... Но я отвлекся. Я сказал, что тут были бедуинский мальчик и его хозяин - дубильщик козьих шкур. Хозяин этот был человек суровый, как все дубильщики, с пятнами въевшейся в кожу краски, и смотрел он пристальными глазами фанатика. И он сказал мне:

- Мир тебе, Шимъон! Что ты делаешь с крысой пустыни, которая убегает прочь?

Взглянув на римлянина, я неожиданно осознал, что я еврей и что этот дубильщик тоже еврей, что я - Шимъон из рода Маккавеев, этнарх моего народа, а дубильщик - это всего лишь подданный и ничего более, и в целом свете только еврей может понять, почему дубильщик говорил со мною так, как он говорил.

- А почему он убегает прочь? - спросил я, гладя на темнокожего мальчика, прекрасного и стройного, точно газель, безукоризненно сложенного, как и все бедуины, с шапкой спутанных черных волос и гладкой, без признаков бороды кожей лица, которой еще не касалась бритва.

- Пять раз он убегал, - сказал дубильщик. - Дважды я сам приводил его назад. Дважды его подбирали караваны, и я платил за него немалый куш. И вот теперь мой сын нашел его полумертвого в пустыне. Ему оставалось служит всего два года, а теперь, при всех деньгах, что он мне стоил, он обязан служить уже девять лет.

- Значит, он справедливо наказан, - сказал я.

- Чего же ты еще хочешь?

- Я хочу заклеймить его, Шимъон.

Теперь римлянин улыбался, а мальчик дрожал от страха.

Я подозвал его, и он упал на колени.

- Встань! - прикрикнул на него дубильщик. - Чему я тебя учил? Разве тому, чтобы бухаться на колени перед человеком только потому, что он - Маккавей? Если уж пасть на колени, то лишь перед Господом.

- Почему ты убегаешь? - спросил я мальчика.

- Я хочу домой, - захныкал мальчик.

- А где его дом? - возразил дубильщик. - Ему было десять лет, когда я купил его у одного египтянина. Разве у бедуинов есть дом? Их носит, как перекати-поле: сегодня они тут, завтра там! Я учу его ремеслу, чтобы подготовить к свободной жизни. Но ему ничего не нужно, дай ему только паршивый шалаш из козьих шкур!

- Почему ты хочешь домой? - спросил я мальчика; умудренный годами, я вновь, как часто за последнее время, задал себе вопрос, который постоянно терзал меня: почему только я один уцелел из братьев?

- Я хочу быть свободным, - хныкал мальчик, - я хочу быть свободным...

Я молча сидел, глядя, как теснятся люди в глубине зала, ожидая, когда придет их черед предстать перед моим судом, но кто я, чтобы их судить, и для чего мне их судить?

-Он получит свободу через два года, - сказал я, - именно так, как гласит Закон. И не смей клеймить его.

- А как же деньги, которые я уплатил караванщикам ?

- Пусть это будет плата за твою собственную свободу, дубильщик.

- Шимъон бен Мататьягу.... - начал было дубильщик, и лицо его потемнело от гнева. Но я прервал его и закричал:

- Я рассудил тебя, дубильщик! И давно ли ты сам спал в паршивом шалаше из козьих шкур? Короткая же у тебя память! Разве свободу можно надеть и сбросить, как платье?

- Закон гласит...

- Я знаю, как гласит Закон, дубильщик! Закон гласит, что если ты побьешь своего раба, он имеет право потребовать свободу. Так вот, он может потребовать свободу сейчас же. Ты понимаешь, мальчик?