Читаем Мой любимый враг онлайн бесплатно

Открытая спортивная машина резко затормозила на подъездной аллее замка Сент-Эгнен-сюр-Шер. Распахнулась передняя дверца, и через секунду высокая черноволосая девушка уже бежала по посыпанной гравием дорожке. У входа ее ждал дворецкий, седой и почтительный, каким и положено быть дворецкому в старинном аристократическом замке.

— Здравствуйте, мадемуазель Николь. Очень рад вас видеть. Жаль, что под родной кров вас привели столь печальные обстоятельства.

Девушка сбросила ему на руки светлый плащ и осталась в элегантном серебристо-сером костюме.

— Как мама, Огюстен?

Дворецкий печально склонил голову:

— Врач сказал, к ночи следует ожидать самого худшего.

Красивое лицо девушки на минуту исказилось, но она быстро взяла себя в руки:

— Неужели так скоро?

— Сожалею, мадемуазель Николь, но врач выразился вполне определенно.

— Отцу дали знать?

— Господин граф прибудет в Тур восьмичасовым поездом. Жан, шофер, встретит его на вокзале.

— А мой брат? Люк здесь?

— Мсье Люк приехал два часа назад и сейчас у постели вашей матушки.

Николь провела рукой по лбу:

— Почему вы не вызвали меня раньше? Дворецкий склонился еще ниже:

— Все произошло так внезапно. Мадам чувствовала себя вполне здоровой, еще два дня назад она собиралась съездить на неделю в Париж по делам благотворительности. Вчерашний приступ был для всех неожиданностью.

— Диагноз подтвердился?

— Господин Шарден, лечащий врач вашей матушки, констатировал инсульт и паралич.

Девушка с трудом сдерживала слезы.

— Мама в сознании? Она может говорить?

— С трудом. Но ее светлость уже несколько раз спрашивала о вас.

— Хорошо. Тогда я пройду прямо к ней.

Взбежав по неширокой каменной лестнице на второй этаж, — Сент-Эгнен был выстроен в одиннадцатом веке и поражал воображение скорее древностью, чем величием, — Николь быстро прошла через анфиладу низких мрачноватых комнат и остановилась у дверей материнской спальни.

Спальней графине долгие годы служила так называемая «королевская комната». По старинному обычаю все французские аристократы обязаны были устраивать в лучшей комнате замка спальню для короля, на тот случай, если Его Величество вдруг соизволит посетить своего вассала. А поскольку Франция давно уже жила без монархии, королевская спальня в Сент-Эгнене служила спальней хозяйке замка.

В большой комнате, обитой голубым шелком и оттого казавшейся какой-то нереальной, все окна были наполовину прикрыты тяжелыми синими портьерами. В огромном зеркале, стоявшем напротив дверей, отражалась широкая постель под шелковым балдахином, тоже синим.

С одной стороны постели сидела медицинская сестра, пожилая румяная женщина. Ее пышущее здоровьем лицо и полная фигура как-то не вязались с полутьмой этой призрачной спальни. Зато брат мадемуазель Николь, Люк де Бовильер, вполне вписывался в обстановку. Невысокий и худой, с вялыми чертами бледного анемичного лица, Люк тоже казался призраком, таким же нереальным, как и вся спальня, как и лежащая на постели седая худая женщина. Узкое аристократическое лицо с орлиным породистым носом утопало в подушках, поверх одеяла лежали руки со скрюченными пальцами, похожими на когти хищной птицы.

Девушка стремительно подошла к постели и взяла эти холодные пальцы в свои ладони, словно пытаясь отогреть их:

— Мама…

Сиделка встала и почтительно отошла в угол комнаты. Люк поднял голову и взглянул на сестру. В его голубых глазах не было ни скорби, ни волнения:

— Здравствуй, Николь. Вот и ты. Отец приедет только вечером, тебе сказали?

Но девушка словно не слышала слов брата. Она напряженно вглядывалась в лицо, покоившееся на подушках.

— Мама, ты узнаешь меня, мама?

Глаза старой графини медленно открылись.

— Николь…

Губы дрогнули, пытаясь изобразить улыбку.

— Николь… моя девочка…

— Да, мама, это я. Я приехала, как только узнала.

Лицо старой графини сморщилось, будто она хотела что-то сказать. Рука беспомощно дернулась. С невероятным усилием она, наконец, выдавила:

— Пусть они…

— Что, мама?

— Пусть все… выйдут. Я хочу говорить… только с тобой.

При этих словах сиделка тут же покинула комнату. Люк сделал было протестующий жест, но Николь гневно сверкнула на него черными глазами:

— Будь добр, подчинись маминому желанию.

И он сник и повиновался, как привык повиноваться сестре всегда и во всем. Плотно закрыв за ним дверь, Николь уселась на краешек постели и снова взяла руки матери в свои:

— Ну вот, мама, мы одни. Я слушаю тебя.

Умирающая смотрела так, словно хотела вложить в свой взгляд остаток жизни, еще теплящейся в ее немощном теле. Голос, напоминающий шелест сухой листвы в осеннем парке, прошептал:

— Твой брат… Он слишком робок и нерешителен. Только ты можешь… Николь…

Голос слабел, становился все тише и тише. Девушка наклонилась, теперь ее лицо почти касалось лица умирающей.

— Что, мама? Что?

— Николь… — Имя дочери как будто придало ей силы.

— Да, мама, это я. Я здесь, с тобой.

— Обещай… Дай мне слово… — От напряжения на белом лбу лежащей женщины выступила испарина. — Дай…

Девушка успокоительно погладила ее по руке:

— Все, что хочешь.

— Твой отец…

— Да?

— Нельзя допустить, чтобы он… опозорил… наследник Ротанов и Ла Треймулей… та женщина…

Умирающая тяжело дышала, каждое слово давалось ей с великим трудом. Но девушка, кажется, поняла, о чем речь.

— Да?

— Не позволяй ему жениться на ней. Все, что угодно… только не это. Обещай…

Женщина конвульсивным движением сжала пальцы дочери. Николь кивнула:

— Обещаю.

Но умирающей этого было мало:

— Поклянись… что не остановишься ни перед чем. Что сделаешь все… Все, что сможешь.

— Клянусь, что сделаю все, что смогу, — твердо сказала девушка.

— И ничто… слышишь, ничто не остановит тебя…

Красивое лицо девушки озарила мрачная улыбка. Вероятно, так улыбались древние жрицы, закалывая жертву на алтаре кровожадного языческого бога. Не колеблясь ни минуты, она повторила:

— Клянусь.

Во взгляде женщины мелькнуло торжество. Получив желаемое, она откинулась на подушки и последним усилием приподняла руку, чтобы благословить свое дитя. Но рука тут же безвольно упала на одеяло, взгляд затуманился.

Через полчаса все было кончено. Высокородная графиня Клотильда де Бовильер покинула сей бренный мир.

Не поднимая глаз от тарелки, Лариса вяло ковыряла ложкой покупной салат. Олег сидел напротив, за другим концом старинного дубового стола, над тарелкой с таким же салатом. Он всегда сервировал ужин в гостиной, а вечером и свечи зажигал, даже если еда была не бог весть какая, вроде гречневой каши с вареной колбасой или готового «оливье» из ближайшего магазина.

Большая комната в три окна, — такая большая, что кабинетный рояль, стоящий в углу, сразу можно было и не заметить, — эта комната казалась частью дворянской усадьбы прошлого века. Слева — рояль, справа — массивный резной буфет, на столе литые подсвечники, на стенах — чьи-то портреты и пейзажи в старомодных багетах… Словом, комната напоминала мхатовскую декорацию к «Вишневому саду».

Окна в этой громадной квартире были распахнуты настежь, но в них лился не аромат цветущих вишен, а тянуло запахом гари и бензина с Тверской. «Вот ведь и во двор окна выходят, а все равно дышать нечем, — подумала Лариса. — Что ж, центр — он и есть центр».

— Так что у тебя случилось? — спросил Олег. — Опять на работе неприятности?

— С чего ты взял?

— Ты же сказала.

Ах, да, вспомнила она. Действительно, что-то такое сказала. Когда она позвонила ему два часа назад и объявила, что хочет его видеть, он большой радости не выказал.

— Хорошо, но не сегодня.

— А я хочу сегодня, — заупрямилась она. — Давай встретимся сегодня. И лучше прямо сейчас.

— Ты же работаешь…

— Уже освободилась. Ну так как, встретимся?

Ей позарез надо было, чтобы ее кто-нибудь утешил.

На том конце трубки замолчали. И молчали довольно долго.

— Ну хорошо, — наконец нехотя уступил Олег. — Только приходи ко мне, я не могу отлучаться — жду важного звонка.

Олег жил в центре, на Маяковке. Первая Тверская-Ямская, пятнадцать минут пешком от Патриарших, где находился Ларисин офис. По дороге она зашла в магазин, прихватила кое-что из еды и бутылку сухого вина. Может быть, если немного выпить, а потом заняться с Олегом любовью, жизнь снова покажется сносной? По крайней мере это лекарство обычно помогало хоть ненадолго примириться с действительностью.

Но, похоже, сегодня заняться любовью не удастся. Олег не проявлял ни малейшего желания, мало того — все время поглядывал на часы.

«Важным звонком» оказался звонок школьной приятельницы — обладательницы стиральной машины «Индезит». Олег, ленивый, как все мужчины, периодически подбрасывал ей свое барахло для стирки. Не все ли равно, сколько в ней крутить… Вот и сейчас одноклассница сообщила, что можно приносить очередную порцию, она ждет.

Положив трубку, Олег сказал куда-то в пространство:

— У Светки муж поехал к знакомым. Вернется часа через три-четыре.

Это означало: ужин нужно в темпе сворачивать, и через полчаса — максимум через час — Лариса должна уйти. При муже одноклассница Светка чужое барахло в машине не прокручивала.

Они по-прежнему сидели друг напротив друга, но Олег уже явно напрягался. Его тарелка как-то незаметно опустела, а Ларисе, как назло, кусок в горло не лез. Она отодвинула салат:

— Все, больше не хочется.

Но уходить она пока не собиралась. Вдруг в Ларисе проснулась нормальная женская вредность, Вообще-то ей не свойственная. «Ты хочешь, чтобы я поскорее выметалась, а я нарочно время потяну, поиграю у тебя на нервах…»

Лариса встала, нашла свою сумочку, достала пачку сигарет. Потом опять села за стол, поставила перед собой пепельницу и медленно закурила.

Но Олег, против ее ожидания, не разозлился.

— Хочешь, пока куришь, посмотреть фотографии? — вдруг спросил он.

— Какие фотографии?

— Мне тут дочку нащелкали.

— Хочу, — без особого энтузиазма согласилась она.

Он прошел в кабинет и вернулся с, пачкой больших цветных снимков. Годовалая девчушка, курносенькая и лупоглазая, как все дети в таком возрасте, таращилась в объектив.

Лариса пробормотала:

— Миленькая какая…

— Я тоже так думаю, — Олег смотрел на девчушку с нескрываемой гордостью.

На паре снимков рядом с ребенком фотограф увековечил молодую женщину, тоже курносенькую, немного похожую на мартышку. Лариса повертела в руках фотографию:

— Дочка на твою жену похожа.

— Да? А там все говорят — на меня…

«Там» — это, очевидно, в семействе жены. От Олега, на Ларисин взгляд, девчушка ничего не унаследовала, но возражать Лариса не стала, он отец, ему виднее.

Формально Олег не был разведен, но фактически жил один. Лариса так и не поняла, что там у них с женой произошло. Разошлись они, кажется, еще до рождения дочки. А может быть, сразу после рождения. Олег говорил, что жена его бросила и ушла к другому, но Лариса в это не слишком верила. На собственном печальном опыте она убедилась, что жены уходят к другому только тогда, когда собственному мужу они уже совсем не нужны. Причем муж должен это наглядно продемонстрировать. Но у Олега Лариса ничего не спрашивала. Захочет — сам расскажет, а не захочет — и не надо. У нее своих проблем выше головы.

К Олегу Лариса прибилась рикошетом полгода назад. Правда, знакомы они уже несколько лет, когда турфирма «Орбита», где работала Лариса, сняла офис на Спиридоновке, Олег в качестве художника-дизайнера занимался офисным интерьером. Лариса ему еще тогда вроде бы понравилась, он ей — тоже, но отношения оставались чисто дружескими. Конечно, она старше на пять лет, но кто сейчас на это смотрит… И вот, наконец, прошлой осенью роман все-таки случился. Но какой-то вялотекущий: они встречались приблизительно раз в неделю, иногда ходили куда-нибудь, чаще сидели дома. Ужинали, трепались, а потом Лариса оставалась у Олега ночевать. У Ларисы ночевать нельзя — давно, сразу после развода с Костиком, она перебралась обратно к маме, в тесную двухкомнатную «хрущобу» на улице Подбельского. А у Олега — роскошные четырехкомнатные апартаменты, битком набитые всяким антиквариатом. То ли от деда ему достались, то ли от бабки — и об этом Лариса не спрашивала. Есть и есть, антиквариат ее особенно не интересовал.

Забрав из Ларисиных рук фотографии, Олег бережно спрятал их в пакет и отодвинул на угол стола.

— Ну так что все-таки у тебя случилось? — опять спросил он. Зачем спрашивает, ведь видно, что это его ни капельки не интересует.

Лариса улыбнулась и покачала головой:

— Да ничего. Просто захотела тебя увидеть. Тебе это неприятно?

— Очень приятно, но… — он кинул выразительный взгляд на часы. — Извини, Лора, но мне уже почти пора.

Она вздохнула и поднялась:

— Ну что ж, пора так пора. Пойдем. Проводишь меня до метро?

— Как всегда.

Проводив Ларису взглядом, — белый костюм ярким пятном мелькал в толпе, — Олег, насвистывая, быстро направился в сторону Миусской. Лариса его чем-то неуловимо раздражала. Вот вроде бы все при ней: и блондинка, и ноги что надо, и все остальное, и ведь не дура, а все равно — не то. Пресная она какая-то, огня нет, жизни нет. Вот сегодня вырядилась в белое, совсем стала какой-то… ненастоящей, что ли. Она ведь явно ждала, что он ее в постель потащит. Как же! Даже тени желания не возникло. В принципе, надо бы с ней расстаться по-хорошему, и чем скорее, тем лучше.

Олег взглянул на часы и прибавил шагу. Если Светкин муж задержится в гостях, они со Светкой не только постирают белье, но и успеют многое другое…

В метро Лариса привалилась спиной к двери, на которой было написано «Не прислоняться», и закрыла глаза, пытаясь удержать подступавшие слезы. Называется утешилась! Только еще хуже стало. Ох, не надо, не надо, не надо было идти к Олегу!

Не станет же она ему рассказывать, что утром к ним в офис неожиданно заявился Андрей Ростиславович Максимов, Андрюша, герой ее скандального студенческого романа и причина развода с мужем. Сколько же времени прошло с тех пор, как они расстались? Больше семи лет? Лариса горько усмехнулась: хоть перед собой-то не притворяйся, прекрасно знаешь, сколько. Семь лет и почти пять месяцев…

Но Олегу ничего этого не расскажешь. Не стоит «актуальному» любовнику рассказывать о чувствах к его предшественнику, пусть даже и много воды с тех пор утекло. Тем более что эти чувства, кажется, все еще живы… Или нет? Ну зачем, зачем она примчалась сегодня к Олегу? Зачем…

«Станция Белорусская», — радостно объявил приятный мужской голос. Лариса, очнувшись, быстро выскочила из вагона: ну вот, пожалуйста, села не в ту сторону. Теперь придется ехать через кольцо, в жуткой толпе.

Добравшись, наконец, с двумя мучительными пересадками до своей «Улицы Подбельского», Лариса вышла из метро и в нерешительности остановилась. Небо было таким ярким и синим, а солнце светило так ласково, что домой идти не хотелось. Но больше ей некуда было идти. Гулять здесь особенно негде: некрасивые улицы, застроенные пятиэтажками, глаз не радовали, а в парке еще сыро и грязно…