Читаем Мода на короля Умберто онлайн бесплатно

Холодно, сыро, темно в архиве Никитского сада. Решетки на окнах, а за ними, в цветущем ракитнике, — птицы. Скучно сотруднице архива сидеть при единственной посетительнице. Вот она и предложила мне взять все папки с собой. Но я выбрала лишь одну, меченную словом «макулатура»…

Признаюсь, с тех пор часто спрашиваю себя: «Зачем я ее взяла?» Было так хорошо. Море. Солнце. Уединение на берегу. Скальная роща, которой ночью владеют воинственные оравы жуков-оленей. Какой-нибудь из рогатых гуляк, опьяненный древесным соком, обязательно залетал на свет и, очумев, стукался о стены каштановым панцирем, пока я не выбрасывала его обратно, в смоляную прохладу. Комната — нет, целые апартаменты! — собственные, вдалеке от родного коммунального рая с его мелким террором и поднадзорностью. Огромный письменный стол, возведенный в высшее кабинетное достоинство, — настоящий генерал от мебели, несдвигаемый, с массивными дубовыми карманами-ящиками и просторным альковом для ног. Он господствовал здесь, распространял влияние, призывал под стяги, знамена, хоругви… Возле камина, сработанного по всем правилам номенклатурно-ведомственного интима, так уютно читать «Житейские воззрения кота Мурра» и время от времени поднимать глаза к плетям глицинии, укрывающей террасу. А потом, ближе к полночи, спускаться вслед за белеющей рубашкой сторожа, нащупывающего дорогу впотьмах, к глянцевито-темной, как нефть, воде, которая колыхалась всеми своими водорослями, медузами, светясь под луной так же фосфорно и таинственно, как крошечные светлячки на изломе ступеней. А утром опять ощущать себя контрабандисткой в этом забронированном мирке, предназначенном для персоны Главного Иерарха.

Внизу, под окнами, среди желтой сурепки с обильными деревенскими цветами-крестиками, стелились алые маки. А еще ниже розовыми головками кланялась морю валериана, и никнущие белые гвоздики осторожно сползали по камням, пуская вперед чувствительные побеги. Лишь необузданный земляничник выглядел застыло недвижным.

Дерево-дикарь, гордое, независимое, оно либо гибнет, либо живет так, как ему нравится, — высоко на скалах, поближе к солнцу. В нем все сопротивляется, не поддается чужой воле. Равнодушное к влаге, оно не признает никакой почвы: только камень. Мускулистые, напряженно-скрученные стволы, то сизовато-багровые, то глиняно-желтые, то нежно-розовые, в тонких лоскутах неотпавшей коры, несут раскидистую вечнозеленую крону. Солнце любого времени года отражается на округлых листьях, но весной дерево сияет еще и цветами. Они похожи на ландыши, правда собраны в кисти, в них долго держатся ягоды-земляничины.

И все это пропало, едва я открыла папку.

Первый лист, вытянутый в длину, с тисненым гербовым знаком — крылатым львом города Риги, был исписан черными чернилами, слегка побуревшими от времени. Вверху стояло: «ПРОТОКОЛЪ».

«1913 года апреля 20 дня помощник пристава 3-го участка г. Ялты Никульников вследствие предписания его высокородия господина ялтинского уездного исправника от 20 с. апреля прибыл в Императорский Никитский сад, где производил дознание о лишении себя жизни посредством выстрела из револьвера в висок ученика Никитского училища Николая-Амвросия Петровича Будковского IV класса, сына генерал-майора, причем спрошенные нижеподписавшиеся лица объяснили…»

А в комнате, не унимаясь, тарахтел холодильник, с позвякиваньем, дребезжанием. Я подошла к розетке и выдернула шнур. Теперь ничто не заглушало шум моря. Оно грохотало, как в бурю. Но страницу я дочитала, уже не слыша ничего.

Каллиграфические строки, расположенные на бумаге рачительно, с отступами для полей, теперь одни существовали на свете. Всего два листа с оборотом, они скреплены подписью помощника пристава, а также словами: «Более добавить ничего не имею…» Тоскливая простота зияла в них; и ни исправить, ни зачеркнуть, как не уйти самой от этих пожелтелых страниц, избравших меня своей поверенной. И было убедительно совпадение чисел: тринадцатый год после начала века, когда ученика мертвым обнаружили в классе, и тринадцатый год от конца века, когда смертные листки попали ко мне. Думайте что хотите, но это не случайное совпадение, не вера в переселение душ! Хотя есть грех: иной раз, глядя на растение, сравниваю его с человеком. Так, недавно на своей дорожке в ботаническом саду я увидела болотный тростник, несуразный, лежащий крестом посредине пути. Его бледная метелка, втоптанная в свежий асфальт, шевелилась от ветра, как будто силилась приподняться. Кто-то выдрал его с корнями и бросил. Растерзанное, с раскинутыми грязными листьями, оно вызывало странное чувство, словно не растение, мертвое, лежало на дороге, а тело человека. Я оглянулась и скорее пошла прочь. Отражение бальзамина у кромки бассейна багряно колыхнулось, потревоженное упавшим листом. А что в таких случаях делать: возмущаться, кричать или звать на помощь?.. В тот же день тростник исчез, и вечером мне уже ничто не мешало любоваться огромной цветущей павловнией, ее роскошной сиреневой кроной. И вот: «Будковского обнаружили в классе утром…»

Он лежал навзничь, молодой человек девятнадцати лет от роду, в шинели, и кровь растекалась под его головой. Уездный врач констатировал смерть, и полицейский приступил к дознанию. Следствие не заняло и двух часов, не то что составление протокола, с которым Никульников просидел бы до завтра, не предложи услуги местный эконом. Толковый малый и записал показания с печальным усердием исполняющего долг не по службе, а по совести. Он же позднее и прошил листочки нитками, подклеил к ним другие казенные бумаги и, чистый перед самим собой, не оскорбив лукавством память покойного, закрыл папку на вечное забвение. Тот, кто через много лет первый наткнулся на нее, какой-нибудь бывший следователь, убранный подальше от глаз в годы реабилитации его жертв, а если не он, то его выкормыш, видимо, и забвение-то посчитал честью для Будковского. «Хорошие люди не стреляются». Что еще могло вылупиться под непробиваемым черепом? Свое осатанелое рвение он выразил словом «макулатура» и, проводя инвентаризацию, перечеркнул махом и жизнь генеральского сынка, и безукоризненную аккуратность добровольного писаря. Без колебаний он занялся настоящими бумагами и не снизошел до личной расправы над папкой. Каким-то чудом, а возможно стараньями младшего архивиста, дело перекочевало на полку, получило номер, значит, уравнялось в правах с другими единицами хранения и восстановило с ними родство по всеобщей связи людей и событий.

Свидетельствует директор Никитского сада действительный статский советник Щербаков — будущий профессор, чью фотографию я видела в Никитском музее, — пышные кайзеровские усы, лихо закрученные и сведенные на нет по обе стороны крупного носа, облик внушительный, степенный:

«Будковский был хорошим учеником и вел себя безупречно. В характере его наблюдались замкнутость и сосредоточенность. Всегда он был одиноким и не принимал участия в увеселениях товарищей…»

Меньше всего ожидала подобной искренности. Вдолбленное в голову представление о том, что самоубийство — малодушие, что к нему прибегают разные неполноценные, мешало. Я ждала привычного: «в пьяном угаре» или «психически ненормальный». Просто, доступно, ни к чему не обязывает и всех устраивает — застрелился, туда и дорога. Но этих слов не нашла и дальше. Здесь аккуратный эконом записал показания преподавателя Андрея Ивановича Паламарчука:

«Я подумал, что у него пошла кровь горлом, и скорее повернул его лицом вверх, затем стал выслушивать сердце — оно уже остановилось, хотя тело было совершенно теплое. Заподозрив совсем скверное, я принялся осматривать подробно голову Будковского и заметил ожог от выстрела на виске. После этого я нашел на его шинели револьвер. Шинель ввиду болезненного состояния — у него был переломлен позвоночный столб — Будковский всегда носил…»

Гоголевская интонация слышалась в последней фразе. Двадцативосьмилетний питомец Московского университета физиолог Паламарчук, которому суждено вывести знаменитый табак с душисто-арифметическим названием «Дюбек-22», говорил как на Страшном суде. ШИНЕЛЬ носил ВСЕГДА!

Неужели тоненькая папка с несколькими бумажками и есть книга человеческого бытия?.. Слышу голос пытливого современника: «А где божественное откровение? Сколько людей стрелялись, стреляются и будут стреляться. Читатель занят другим. Разоблачения… Осуждения репрессий… Реабилитации… Не хватает сил переживать. Кого теперь тронет судьба какого-то мальчика!»

Как будто есть гибель значащая и незначащая… Давайте тогда наготовим могил на обочине кладбища и начнем спокойно ждать, пока все не перестреляются.

И снова архивные странички с остатками сургуча, запекшегося, как кровь.

Письма, телеграммы, объяснительные… Увы, бумага оказалась прочнее участников той давней истории. На глазах она перерождалась в житейскую суету, в будничные мелочи — их лучше не знать: они создавали ощущение, словно листаешь бумаги о собственных похоронах.

Теперь на коврике, у камина, — уже не обаятельный бархатный Мурр, а крылатый лев, покинувший тисненый гербовый знак над величественным словом-судьбой «ПРОТОКОЛЪ». Простыл след и других гофмановских созданий — маэстро Абрагама, Крейслера, князя Иринея. На смену им ввалились те, от кого хочется отдохнуть. Тут и Главный Иерарх, и его подручный — Келейник, вижу и пытливого современника — серовато-бумажное лицо с внушительными отеками честного труженика: «Долой изысканный стиль! Меньше литературы! Откройте архивы, дайте доступ к документам».

А предсмертной записки, где Будковский завещает свой гербарий любимому учителю, нет, но текст ее приведен директором — горькая самооценка и неожиданное добавление: «Прошу дорогого Ивана Алексеевича принять на добрую память…» Вероятно, Иван Алексеевич взял и записку — то немногое, что мог теперь сделать для своего лучшего ученика. Сноска директора — крестик, маленький как цветок сурепки, выделяет последнюю фразу Будковского, к ней пояснение: «Преподаватель училища Промтов». Тот самый Промтов… Его фамилия уже попадалась на одном из секретных документов, уведомлявшем: «Ни в чем предосудительном не замечен». Будущий автор муската «Красный камень». Значит, дорогому Ивану Алексеевичу, тогда преподавателю истории и словесности, передал Будковский самую большую свою ценность — гербарий. Но что за странная тяга к белым цветам? Только они и привлекали ученика: подснежники, анемоны, нарциссы — одного цвета со снегом, первыми распускаются, дрожа на ветру, и засыхают, не зная тепла.

Следующая бумага резко отличается от других — в траурной рамке, с надписью «Большой выбор гробов» — счет от погребальной конторы Барильо: «Итого 23 руб.». По тем временам немалые деньги, если вспомнить, что месячное жалованье магистра ботаники, например, десять рублей. Но меня занимает другое. Барильо? Знакомая фамилия. Не он ли выстроил министерскую дачу в центре ботанического сада? Двухэтажный архитектурный сундук, отделанный под орех, с буфетной, кухней, дегустационным залом и другими помещениями пищеварительного назначения. Вряд ли. Скорее, его отец. В 1887 году, я хорошо запомнила дату: сто лет назад, — какой-то Барильо исполнил государственный заказ, скрывавший милую прихоть министра государственных имуществ Островского. В самом сердце ботанической коллекции сей муж отечества пожелал обосноваться и возвести дачу, на казенные деньги, разумеется. И директор сада (был поставлен Базаров) воспринял это как божью милость. С истинным почтением и совершенной преданностью для начала он послал под топор шпалерное отделение, утопающее в персиково-алычовых цветах: отсюда открывался наивыгоднейший вид как с востока — на море, так и с запада, ваше сиятельство, — на горы. А затем, размахнувшись, очистил и соседние участки. Падуб мадерский; пурпурный бересклет из Флориды; крушина альпийская; магония из Китая; вечнозеленая этрусская жимолость; земляничник… Истребительный список так же велик, как перечень вещей высокопревосходительства, ввезенных на дачу: иконы спасителя, святого Козьмы, божьей матери, а кроме того, кушетки, комоды, пуфики, стулья… И, наконец, под номером 147 — ночная ваза, собственность господина министра.

К пяти десятинам усадьбы присоединили семь кварталов парка, проложили дорогу для возки дров в кипарисовой аллее, устроили фонтан, вырыли выгребную яму — и резиденция готова. Почтения ради чиновник особых поручений попросил господина Базарова — конфиденциально[1] — устроить его высокопревосходительству какой-нибудь сюрпризик, нечто специфическое, например, подстричь деревья у въезда так, чтобы они образовывали сквозную букву «О» — инициал господина министра. К счастью, на въезде росла острая пампасная трава и юкка с ножевидными листьями.