Читаем Мир Феликса (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Мир изменился, вы это чувствуете, но боитесь произнести. Вы видите это на улице, читаете об этом в новостях, слышите это в голосах ваших близких. Если вы не знаете ничего о Феликсе, значит, наше будущее в ваших руках.

Мир Феликса

1. Инъекция

2. Заражение

3. Инкубация

4. Эпидемия

5. Карантин

6. Антитело

7. Экскубатор

Мир Феликса

1. Инъекция

Посмотрите по сторонам. Убедитесь, что никто не следит за вами. Если вы читаете этот дневник и не знаете, кто такой Феликс Грин, значит, не все еще потеряно. У меня осталось совсем немного времени, скоро меня не станет, но мир этого не заметит. Теперь только от вас зависит, будет ли он прежним.

Начиная писать дневник, я старался быть максимально кратким, но при этом не упустить ни одной важной детали. Надеюсь, цель моя будет достигнута, и вы поверите в эту историю, которая нормальному человеку, скорее всего, покажется полнейшим бредом. Итак, начнем с самого начала.

1. ИНЪЕКЦИЯ

Феликс Грин всегда был особенным. С первого дня нашего знакомства он поразил меня своей уникальной способностью смотреть на вещи с неожиданной стороны. Ему как будто было доступно дополнительное измерение, из которого он наблюдал за нашим миром, это все равно что рассматривать под микроскопом популяцию бактерий в чашке Петри, которые, по сути, живут в одной плоскости. Он был ученым с большой буквы, одним из тех, кто переворачивает науку с ног на голову. Если кто-то и мог создать вакцину от СПИДа или победить Эболу, то именно он.

Меня зовут Андрей, я ученый. Успешно защитив кандидатскую, я устроился на работу в НИИ вирусологии; там я и встретил Феликса. Он был микробиологом, как и я. Мы вместе ставили эксперименты над вирусом гриппа, он, как более опытный сотрудник, руководил нашей группой. Я не солгу, если скажу, что именно от него я получил важнейшую часть практических знаний. После знакомства с ним я понял, что обучение — это долгий путь, который не заканчивается с выпуском из ВУЗа, учителя встречаются нам на протяжении всей жизни.

Вместе с тем, несмотря на мой малый опыт, очень скоро большая часть работы оказалась на моих плечах, и в итоге я, как никто другой, владел информацией по нашим исследованиям. Феликс быстро разглядел во мне молодецкое рвение и страсть до научной работы. Будь то грипп или краснуха — я готов был вгрызаться в любую задачу и день за днем терпеливо ставить однотипные опыты и вести статистику. Тем более, у меня за плечами была неслабая научная работа по происхождению воздушно-капельных вирусов. Феликсу же давно наскучило бросать по капле в одно и то же море, мое неутомимое рвение было ему на руку. Благодаря мне он смог уделять больше времени своим никому не ведомым идеям.

Я часто наблюдал его застывшим в кресле в полулежачем положении, с неподвижным взглядом, прилипшим к потолку, с откинутой головой и лысиной, смотрящей на входную дверь, словно камера наблюдения. Иногда его глаза двигались по ломаной траектории, как будто что-то рисовали там, на потолке. Со временем я понял, что это был признак процесса научного поиска. Я никогда не спрашивал его, о чем он думает, в своих размышлениях он выглядел словно в панцире, в личной крепости, куда чужакам вход закрыт.

Вместе с тем, Феликс не был полностью замкнутым, как могло показаться. Да, в первые минуты знакомства он мог быть закрытым и даже грубоватым, но, стоило познакомиться с ним поближе, скажем, дойти до совместной чашки чая, он открывался как доброжелательный собеседник. Ему не были чужды простые житейские темы, вроде политики или спорта, правда и тут он удивлял неординарностью взглядов. Я помню, как мы впервые напились вдвоем. Да, выпивать он тоже умел. Делал он это крайне редко, и первое время я был уверен, что он не пьет в принципе, поэтому, когда он вдруг под конец рабочей недели предложил мне зайти в бар и пропустить по стаканчику, я был крайне удивлен. Мы пили бельгийское пиво и разговаривали, о чем только можно: о популярной науке, о женщинах, о философии — именно такой порядок удачно соответствовал смене стадий опьянения. Так под завершение вечера, когда три бокала эля плотно придавили его веки, он сказал мне одну вещь, над которой я думал, пока не заснул в такси:

— Попробуй представить, — сказал он, — нечто противоположное раздвоению личности.

Далее он продолжил свою мысль неконкретной жестикуляцией и вскоре оставил ее, как будто забыл или случайно сорвался с нити рассуждений.

Феликс очень мало спал, это было заметно по его частой борьбе со сном в лаборатории. Он приходил на работу раньше всех, выпивал много кофе и час или два занимался своими делами, прежде чем приступить к работе. Он добросовестно выполнял свои исследовательские и организационные задачи, после чего снова брался за то, что он называл своим хобби. Уходил из института он, как правило, последним.

В остальном, если смотреть поверхностно, Феликс был похож на обычного человека, вернее, на обычного сотрудника НИИ. Он носил серые джинсы и незатейливый свитер, без оленей, реже — казуальный пиджак, в такие дни он выглядел гораздо более опрятно. Рубашки он менял регулярно, по меньшей мере, два раза в неделю. Портфель же у него был один на протяжении, как минимум, пяти лет, зато добротный, из качественного кожзаменителя, подаренный ему коллегами. Самым верным другом Феликса был его пес — дружелюбный сеттер по имени Джек. Я узнал о нем из его рассказов, на которые мне нечем было ответить, разве что рассказать о своем мохнатом, рыжем придурке Барсике.

В добавок ко всему, Феликс был убежденным вегетарианцем. При этом, он не был одним из тех защитников говядины, которые начинают задыхаться, если за целый день ни с кем не поделились своими убеждениями. Он не ел мяса, потому что просто любил животных. В его отношении к братьям нашим меньшим я видел особое уважение, похожее на уважение к древним предкам, которые далеки от технологий, но намного ближе нас к природе, к чистой, естественной морали, не исковерканной социумом.

В целом, нельзя сказать о Феликсе ничего плохого. Если спросите, был ли он добрым, я не отвечу ничего. На его примере я понял, что оценивать гения с позиции добра и зла — все равно что судить о звере по его месту в пищевой цепи. Будь он хищником или травоядным, для нас важнее его исключительные способности — умеет ли он плавать, летать или рыть землю. Феликс умел все. Он был не только вирусологом, помимо этого он изучал психофизику и кибернетику — пожалуй, нет в русском языке более точного названия для науки, предметом которой является сознание как математическая модель. Мне нравилось поддерживать его разговоры о сознании.

— Ты задумывался когда-нибудь, что есть Ты? — Спросил он меня в одной из наших поездок на метро. — Ты — это твое тело? Руки, ноги, сердце, желудок? Или, может быть, твои глаза или даже твой рот? Я уверен, многие люди считают именно так.

— Не знаю. — Ответил я. — Мне кажется, Я — это, скорее, мой мозг. К нему нервными пучками подключены все органы чувств, он вырабатывает импульсы, приводящие к сокращению мышц.

— Уже лучше. — В умеренных эмоциях произнес Феликс. — Но мозг, клетки, даже импульсы — это все, в конечном счете, материя.

— Ну да, все верно, я ведь материален. — Я еще не понимал, к чему он меня подводил.

— Вот тут загвоздка. — Чуть более живо возразил он. — Материально твое тело, даже твой мозг, но Ты — нечто более сложное.

— Ну хорошо, — прервал его я, — Я — сознание, оно не материально.

— Именно! — Наконец, подтвердил он. Мысль его была вполне понятна и проста, и уж точно не стоила такого раздутого обсуждения. — А теперь подумай, что есть сознание и каково необходимое условие для его существования. — Тут я озадачился. Феликс ждал ответа с полминуты, но я так ничего и не предложил. — То, что мы называем сознанием — в конечном счете, совокупность огромного числа однотипных элементарных процессов, простых в своей физике, но образующих неповторимо сложную систему. Мы слишком сильно ассоциируем сознание с восприятием внешнего мира, уделяем чрезмерное внимание его связи с чувствами. Ты верно заметил, что электроника нашего мозга связана с органами чувств. Теперь попробуй абстрагироваться от этого. — Я добросовестно начал пробовать. — Ведь вариантов восприятия окружающего мира может быть масса. Пусть у нас не будет глаз, ушей, носа, вкусовых рецепторов, но будет, скажем, оболочка, улавливающая электромагнитное излучение в полном диапазоне — не просто крохотный зрачок, а замкнутая поверхность, дающая обзор во всех направлениях и на всех частотах.

— Да, мир будет восприниматься совсем иначе. — Я по-прежнему не догадывался, к чему он вел, но его теория становилась мне все более интересной.

— Но даже это не главное. Я привел этот пример, чтобы ты представил сознание, не связанное с ощущениями. Идем дальше… — Как опытный лектор, Феликс грамотно дозировал информацию, добиваясь от меня отклика после каждого этапа. — Как мы уже заметили, сознание — это совокупность большого множества простейших взаимодействий, каждое из которых вполне материально, как, например, переход электрического заряда от одного нейрона к другому. Из этой простой концепции можно сделать два вывода. Первое… Сознание может существовать не только в мозгу, но и в других объектах, изобилующих однотипными, но неповторяющимися взаимодействиями. Хорошим примером будет грозовое облако, в котором, как в мозгу, бушуют разряды.

— Стоп. — Изрядно ошалев, прервал его я. — Ты хочешь сказать, что у облака есть разум?

— Вполне возможно. — Все тем же ровным тоном ответил Феликс. — Но, чтобы понять это, нужно выйти из привычных границ понимания разума. У облака совершенно иное восприятие и иные механизмы воздействия на окружающий мир, для нас практически нереально представить, как оно мыслит.

— Постой. — Я снова прервал его. — Но каждый разряд в облаке обусловлен воздействиями извне и другими разрядами. Мы называем такие процессы хаотическими только потому, что их трудно описать детерминированной моделью, но, в конечном счете, все они чем-то обусловлены.

— Развивай свою мысль. — Что бы я ни говорил, мне казалось, что Феликс знает мою реплику заранее. Поэтому наш диалог немного походил на его беседу с самим собой.

— Хотя, если так рассуждать, то и наше мышление — вполне детерминированный процесс.

— Молодец! — Феликс ликовал, насколько он умел ликовать. — То, что происходит у нас в голове, все, чем мы являемся — такой же физический процесс, как, скажем, цикл двигателя внутреннего сгорания, но более сложный, который очень трудно описать и смоделировать.

Я сидел в замешательстве. Это был тот случай, когда ты не получаешь новых знаний, но имеющиеся знания переворачиваются с ног на голову.

— Следовательно, — продолжал я, — если сознание, как физический процесс, получится смоделировать, то его можно будет сохранить или даже скопировать.

— Это и есть второй вывод. — Феликс знаменательно указал пальцем мне в сердце. Я был удивлен его возбуждению, обычно он был скуп на жесты и эмоции. — Сознание, а точнее, его состояние в определенный момент времени, можно скопировать и поместить в аналогичную среду. И мы получим копию, которая в дальнейшем будет развиваться по своему собственному пути, поскольку внешние воздействия на нее будут совершенно другими.

Этот разговор, как и многие другие, оставил меня под глубоким впечатлением, но Феликс, как казалось, всегда был впечатлен сильнее. Его неподвижный взгляд устремлялся как будто в другую вселенную, никому не ведомую, когда поезд с гулом уносил его в тоннель.

Та поездка запомнилась мне также одним неприятным инцидентом. Когда мы только вошли в вагон, вслед за нами, вероятно, сильно спеша, влетел молодой мужчина. Он очень боялся, что двери закроются перед ним, и оттого несся сломя голову. Больше всего от его эффектного появления пострадали мы с Феликсом — меня он практически протаранил плечом, а ему попал своей увесистой сумкой под колено. Это была большая прямоугольная сумка для переноса пиццы, и с ней пришел характерный аппетитный запах. Мужчина тут же перед нами извинился, собственно, никакого негодования от этого происшествия мы не испытали. Но нашелся еще один персонаж — мужик предпенсионного возраста — которому, очевидно, извинений было не достаточно. Он грозно повернулся к виновнику и громко, сердито высказался:

— Смотри, куда прешь, недоумок!

В этой фразе было столько злости, как будто вся жизнь человека была искалечена этим "злонамеренным" столкновением. Но и виновник не остался без ответа:

— Рот свой закрой.

На эту мелкую, неказистую реплику мужик ответил жестко и, я бы сказал, крамольно:

— Ты еще меня позатыкай, курьер сраный. Сам говно и живешь, как говно.

От этой желчной брани у нас с Феликсом волосы встали дыбом. Мы слушали, как они обменивались ругательствами, пока мужик не вышел на следующей станции. При этом он, желая оставить последнее слово за собой, громко бросил перед выходом:

— Всю жизнь будешь на метро жратву возить, неудачник!

Мы в очередной раз были поражены тем, насколько жестоки и бессердечны бывают люди по отношению к незнакомым. Я решил написать об этом, потому что считаю этот момент значимым для моей истории.

И тем не менее, это отступление. Речь о наших занаучных беседах с Феликсом. Разумеется, я не был единственным участником его спонтанных семинаров. Каждый сотрудник в той или иной степени любил порассуждать о метафизике. К нам нередко присоединялись коллеги, например, Лев Петрович Кузьмин, руководитель нашего отдела, почитаемый всеми доктор наук, чьи академические седины были результатом долгого служения многострадальной отечественной науке. Мною Лев Петрович был горячо любим, в нем я видел эталон российского или, правильнее сказать, советского ученого. Примечательно, что и он ко мне проявлял особое внимание — интересовался моими личными успехами, наставлял меня. Я как-то задумался о том, что, возможно, повторяю его научный путь, и он всячески направляет меня, чтобы помочь избежать ошибок, на которых сам в свое время научился.

Еще был Антон Пинчук, крайне увлеченный и, наверное, самый активный и амбициозный из нас. С ним мне довелось поработать чуть больше года, потом он ушел в Biohack — престижную зарубежную компанию, известную широкой общественности под другим названием.