Читаем Метелица онлайн бесплатно

Очень важно при всяких жизненных огорчениях уметь находить подходящее утешение. В данном случае таким утешением, очевидно, мог быть лишь дикий грэйпфрут. Но когда мой сосед, томно прошептав: — Господи, за что? — стремительно склонился долу, — грэйпфрут перестал действовать. Я быстро оделся и по раскачивающимся, железным трапам вывинтился на палубу. Наверху бесновались стихии: дико завывал ветер, со всех сторон хлестало водой. Наш корабль храбрых «генерал Мюр», по непонятным для меня причинам, еще держался на волнах и даже пытался двигаться вперед. Судорожно уцепившись за протянутый канат, я стал пробираться по скользкой, вздымающейся палубе. В это время меня из темноты окликнул простуженный бас:

— Зайдите сюда, господин. Сохранитесь немного.

В затишке примостился на спасательных кругах большой, бородатый мужчина. Когда я присел рядом и мы закурили, незнакомец печально проговорил:

— Плывем! Зачем и куда неизвестно!

— Гм… надеюсь, что в Америку!

— А для чего??

— На это трудней ответить. По-видимому, чтобы там, в Америке, начать новую, более счастливую, жизнь.

Незнакомец вздохнул и сильно задымил трубкой. После длительной паузы он заговорил снова: — Вспомнил я сейчас тоже о новой, счастливой жизни, недавнюю быль… Если угодно перескажу, все равно в каюте спать невозможно.

— Сделайте одолжение.

— Было это еще «там», в тридцатых годах — начал незнакомец свою быль. — Похоронил я тогда свою жену и вскоре выдал замуж единственную дочку Наташку. Зятёк попался с положением — помощник начальника станции Нахичевань-Донская. И мне вышла невдалеке от них позиция, при разъезде 2-Бис. Полотно пробегало здесь по высокому холму. От города нас отделяли непролазные овраги и буераки. По другую сторону холма протекала болотистая реченка, за ней лежал поселок, извините, Непечатный (названный так начальством взамен неприличного местного названьица). Место пустынное и с непривычки немного страшное. На самом же деле самое безопасное. Своя босота нас не трогала и стеной стояла против городской. Сослуживцы попались мирные, особенно сдружился я с ночным сторожем отцом Феофилом, из расклобученных монахов. Любили мы с ним пройтись вечерком по путям. Ветерок с Дона свежий дует, солнышко красное закатывается.

— Хорошо, говорю, у нас. От людей далеко, к Богу близко.

— Да, — отвечает отец Феофил, — очень хорошо. Мы здесь вроде заживо погребенные.

Завели мы огород, птицу разную, даже поросенка совместно приобрели. Ну, думаю, спасибо, здесь мне на покое и доживать. Но не та была, видно, воля Божья. Приходит однажды отец Феофил, или в миру Федор Павлович, рассказывает, что только-что слыхал по радио, что Сталин объявил о наступлении счастливой жизни. Помните: «жить стало лучше, жить стало веселей». Напрасно, говорю?, Федор Павлович, себя расстраиваете, нас на полустанке счастливая жизнь может и не коснется. Нет, отвечает, не судите, милчеловек, столь легкомысленно: если из Кремля воспоследовало такое вещание, то всем к беде. Не поверил я тогда, но вскоре убедился, что он был совершенно прав. Приезжает дня через три на дрезине зятек Теодор, или попросту, Тодька. В фуражке с красным околышком — значит по должности. Вначале то да се, как поживаете, мол, папаша и тому подобное. Потом началась критика. На таком-то километре надо столбики подбелить, там-то канавку почистить.

— Воронежский скорый мимо пробегает, а у вас, папаша, в окнах по фронту канареечная птица и герань стоит, что царское мещанство. Читали, небось, газеты, что теперь красивая, зажиточная жизнь на первом плане, значит всякое обилие.

— Какое же, говорю, я тебе еще обилие выставлю?! Разве поросенка за ножку в окне привяжу?!

Поморщился. — Опять, папаша, отвечает, совсем не то. Экий вы, извините, политически неграмотный. Поймите, у вас полустанок, значит красный транспорт, а не сельская выставка. Герань и клетку немедленно уберите, в следующий раз я что-нибудь созвучное вам на витрину привезу. Потом при клубе кружок по изучению европейских танцев организовался.

— Ну и пляшите, говорю, вы люди молодые.

— Да нет же, отвечает, мы и вас, папаша, втянуть намерены. Хотим из вас выковать всесторонне-развитую социалистическую личность.

— Ты что, одурел что-ли?! — рассердился я. — Я за тебя, паршивца, дочку свою выдал, а ты ковать меня собрался! Иди с развитой социалистической личностью знаешь куда …

— Ну ладно, ладно, говорит, — зазвонил и укатил на своей дрезине.

Дешево, думаю, отделался. Попутный ветер! Но не тут-то было. Вскоре опять заявился, теперь с Наташкой. С первых слов на меня напустился:

— Папаша, говорит, открылась политмассовая кампания в полном объеме. Сам товарищ Зорев приезжал. Ростов, Батайск, Новочеркасск уже танцуют. 100 процентов охват! Допрофсож нам инструктора выделил. Теперь я вас освобождать больше не могу — скажут, покрываю как родственника. Беспрекословно добровольно записывайтесь!

— Папочка, — просит Наташка, — не подводите Тодю. Вы еще не старик, ну что вам стоит! Ваш Федор Павлович и тот записался.

Насели, как клопы из старого дивана, не отпускают! Тут я смалодушничал, чего для своего дитяти не сделаешь! Схожу, думаю, раза два, а там кампания, есть надея, и сжухнет. Кроме того, если такой человек как отец Феофил записался, значит так и надо. И записался себе на погибель!

В субботу побрились мы не в зачет, почистились насколько возможно и поехали с вечерним дачным на урок. Настроение хоть вешайся, Федор Павлович же сбоку печально так скулит:

— Люди в храм на вечерню направились, а мы черта тешить спешим, — и прочее подобное. Не выдержал я наконец, говорю:

— Первым записались!

До станции доехали мы молча, вылезли и по грязи потащились в клуб, на собачью свадьбу.

Там, в зале, уже полный подвижной состав пригнан, все свои: машинист Петров, смазчик Иванов и Сырочкин, кондуктор Авдеев и прочие линейные. В ряд с дамами выстроились. На них со стены папаша-усач вызверился и на полотнище его последняя заповедь воспроизведена: «Жить, мол, стало слаще, жить стало веселей!» Отметились по списку и тоже стали. Нарядили мне парой нарпитовскую кухарку, прозванную Ли- липу той по причине ее толщины и малого роста. Инструктор говорит:

— Я сейчас дам музыку и показательно пройдусь перед вами. Оркестр, прошу фокстрот, в медленном темпе!

Подхватил нашу Наташку и перед нами майским жуком просучил.

— Поняли, спрашивает? Дальше мы первой парой пойдем, а вы вслед продвигайтесь, нас копируйте. Да не стойте так без всякого понятия, словно мешки с отрубями. Улыбайтесь, с вашими дамами говорите бальный разговор. Алло, оркестр, приготовиться!

Я говорю:

— Что-то у меня голова разболелась, здесь вроде угарно.

— Это наверно от меня отражает, — отвечает Лилипута, — весь день картофельные котлеты пекла. Наш завхоз целый пуд рыбьего жира где-то стрельнул!

Подбегает тут к нам инструктор.

— Почему, кричит, вы с вашей дамой в такой дистанции?! Возьмитесь левыми руками, а правой обоймите ее за талию.

Я рассердился:

— Неужели, говорю, товарищ инструктор, не видите нашего несходства в ранжире?! Еще за ухи я ее, изловчившись, поймаю, а чтобы как иначе схватить невозможно!

В перерыве вышли мы на улицу воздуху заглотнутъ. Бредем, словно побитые. Дела, думаю, хуже, чем можно было предположить.

Отец Феофил тот совсем нос повесил, из Апокалипсиса замогильные тексты приводит: — Затрубят роги и воцарится, говорит, разноглавый, вонючий зверь и предаст души на посрамление. Подождите, еще не то будет! Побросают нас нагишем в бассейны с проточной водой, прикажут: учись-ка плавать!

Я рассердился, говорю:

— Падать духом все же не следует. Надо думать, как нам выкрутиться! Конечно, это не по вашей специальности, не поклоны бить!

Кондуктор Авдеев вслух рассуждает:

— Может руку или ногу себе повредить, новобранцы прибегают. Или в следующий раз каким крепким навозом вымазаться?!

— Не подойдет, отвечаю, 58-ю статью безусловно схватишь!

Идем дальше, тоскуем и вдруг видим в окне светится: «вина стаканами».

— Эху друзья, говорю, зайдем, стукнем с горя по 100 граммов, может что и прояснится!

— Я хоть и не пьющий, возражает отец Феофил, — но в нашем положении другого выхода не вижу.

После зарядки мне показалось, что в клубе вовсе не так все паскудно, занижено выглядит. Снова вернулось нормальное дыхание, гибкость в членах появилась. Инструктор мои старания заметил:

— Смотрите, смотрите, говорит, этот бородатый дядя стал что-то соображать, начал двигаться!

В перерыве мы снова во двор поспешили, не сговариваясь курс на чудесный светофор взяли. Авдеев команду подает: набрать паров; сейчас, товарищи, подъемы брать!

Бежим обратно, а ноги кадрили выделывают, к танцам рвутся. У дверей столкнулся я с Тодькой, тот испуганно на меня посмотрел. Тут впервые у меня мысль мелькнула, что политику лишь политикой вышибать можно.

В теплом зальце меня развезло. Стали люди собираться, на меня зубоскалить.

— Граждане, говорю, чего смеетесь, тут не смеяться, а тут… радоваться нужно! Я думал, что жизнь моя закончена, глянь, она только в разворот пошла! Спасибо товарищу Сталину, ура!

Произношу, одним же глазом кошу на партийный состав. Вижу партком в растерянности, не знает на какую ногу стать. Тут я уже смелей, требую: музыка жарь «наш паровоз». Потом рассказывали, что очень оживился. Один пошел трепака отплясывать. Мне кричат: — Василий Тимофеевич, вы из пары незаметно для себя выпряглись!

Другие тревожатся:

— Заткните чем-нибудь оркестр, разве не видите, что человек под музыку остановиться не может!

Все как в тумане поплыло. Домой, спасибо, отец Феофил доставил.

— Здорово вы, папаша, вчера пьяный были, — на следующий день говорит мне Тодька.

— Кто пьяный?! Да ты что?! Наверно никогда пьяного не видал! — удивился я. — Просто весел был по случаю счастливой жизни.

Покачал Тодька головой и нерешительно предложил:

— Может быть вы в следующую субботу дома отдохнете, посколько вас танцы так расстраивают?

— Не пойдет, отвечаю. Прогульщиком никогда не был. Записался, значит всю балетную курсу выдержу.

Походил, походил по двору Тодька, махнул рукой и уехал.

— Подожди, думаю, я тебя, стервеца, поучу!

К субботе мы загодя подготовились: подговорили двух знакомых баянистов и некоторых танцоров из Непечатного, собственного горючего запасли и к сроку двинули.

С нашим приходом стало в танцклассе шумно. Первоначально все выстроились в ряд парами: инструктор с Наташкой, Тодька с парткомшей, вслед пары помоложе и поприличней, а затем уже мы, хвостовым опахалом.

— Эй вы там позади, потише, — кричит инструктор. — Такту соблюдайте!

— Делай свое дело, отвечаем. — Мы свое, ты свое.

Два круга прошли фокстротой.

— Перерыв, кричит инструктор. — Что то с вами неладное сегодня происходит. Отдохните.

После отдыха мы перешли в прямое наступление, шумим:

— Не хотим больше дымных стряпух, подавай нам первейших балерин из Ростов-Узел!

Поменяли вам баб. Мне выделили официантку Маньку, из недавно перековавшихся.

— Не унывай, папашка! — говорит. — Со мной не пропадешь!

— Вижу, детка, отвечаю, и радуюсь!

Дальше все веселей пошло у нас, из задних рядов в передние переключились. Ввиду успешных наших действий и прочий народ к нам постепенно пристал.

— Давай, папашка, учешем качучу! — внесла предложение Манька. — Ну их, с салонными, к свиньям собачьим!

— Подожди, говорю, не вдруг завинчивай! Здесь все же тебе не вечерний пансион, а профкурсы.

Но удержать народ было уже невозможно. Начался всеобщий шум и разворот. Ко мне отец Феофил приблизился, испуганно шепчет:

— Началось стрекотание! Как бы, Василий Тимофеевич, чего не получилось?!

— Все в порядке, отвечаю. Ваши обязанности, отец Феофил, остаются ангельские: потом нас живыми домой доставить.

Откуда то выскочил Тодька, бледен лицом, возмущается:

— Это, товарищи, уже Бог знает что такое! У меня из сигнального фонаря наполовину керосин отлили, в коридоре поставил.

— Еще раз проверь, — хором ему отвечаем. — Не может того быть, наверно у тебя по дороге утечка случилась. Мы, члены профсоюза, себе не позволим!

— Нет, возражает, в ваши ряды шпана просочилась. Некоторых личностей из Непечатного я определенно различаю.

— Насчет шпаны полегче на поворотах! Тут не уголовный розыск, а бальный вечер.

Так Тодька ни с чем в толпе и скрылся. Вскоре я говорю:

— Товарищ Авдеев, перенимай команду, я уже голос сорвал.

Тот вдруг как возопит:

— Гран-рон без различия пола и возраста!

Взялись мы за руки, два круга, один в другом образовали.

Выбежал инструктор.

— Безобразие, говорит, я решительно запрещаю. Оркестр немедленно прекратить!

Не тут то было! Наши баянисты из Непечатного вперед вышли, да как хватят, с переливами!

— Предъявите ваши билетики,. — командует дальше Авдеев. — Которые зайцами, по закону штрафуются!

— Вот заяц, вот шлюха бывших императорских подмостков! — кричим. Схватили инструктора, впихнули в середину и пошли крутить, один круг в одну сторону, другой в противную. Только хлопья летят и возгласы раздаются! Словом — метелица!!!

Через некоторое время Тодька, надев красную фуражку, инструктора из двойного круга вырвал, от смерти спас.

Три дня Тодька у вас не появлялся. Я уже тревожиться начал. В четверг, однако, наконец заявился с Наташкой, мрачнее тучи.

— Что вы, папаша, говорит, задумали? Банду сколотили, политкампанию решили сорвать? Не советовал бы!!

— Прежде всего не угрожай! — отвечаю. — Мы сами с усами, газеты читаем и генеральной точно придерживаемся. Кампания сейчас веселия и всякого обилия в полном разгаре, и никаких еще сигналов обратного действия пока не воспоследовало. «Головокружения от успехов» еще не замечено.

— Мы вас, за ваше поведение решили из кружка исключить, — продолжает свое Тодька. — Можете дома теперь сидеть, носки штопать.

— И не подумаю, говорю, а выключить попробуйте! Я всю вашу братию к черту через прессу взорву! Зажимщики, срыватели центральных директив, мол, выискались! Не поздоровится!!!

Походил, походил Тодька по двору и говорит:

— Давайте, папаша, по хорошему. Не думал я, что вы такой политик!

И Наташка просит:

— Папочка, не позорьте нас! Тодя по ночам спать перестал: опасается, что спьяна что-нибудь на путях перепутают, стрелки там или что. Выключайтесь, ну что вам стоит!

— Это другое дело, говорю. По хорошему я обсудить всегда готов. Разрыв состава или, не дай Господь, — крушение, при оживленном балете всегда возможны.

— Так по рукам, папаша, — обрадовался Тодька. — Добровольно сегодня выписывайтесь!

— Постой, не спеши, говорю. Мы к субботе новые номера уже подготовили!

— Я вам чижа во вторую клетку куплю, хотите?

— Чижом отделаться хочешь? Не пройдет! У меня другие условия выработаны. Прежде всего отдай гнездо цесарок. — А надо сказать, что эти цесарки были главной имущественной собственностью в приданом.

Побледнел Тодька, говорит:

— Берите!

— Во-вторых, продолжаю я, убери статуй, что мне на окно поставил.

— Хорошо. Ставьте опять вашу канареечную птицу!

— И, наконец, выдай мне, Федору Павловичу и кондуктору Авдееву справку за печатью об успешном окончании курсов закладных танцев… Вот, теперь везу эту справку в Америку, может пригодиться, — шуткой закончил мой новый знакомый свое повествование.