Читаем Место встречи - Левантия (СИ) онлайн бесплатно

Апрель 1946— Левантия через пять минут.

Сонный голос за спиной привел Арину в себя. Она не спала — хотя привычка спать при каждой возможности, в любом месте, в любой позе была у нее уже давно. Но не в этот раз.

Когда пять лет назад она уезжала из Левантии, родители провожать отказались. Отец не стал ради такого события переставлять смену. «Врач — профессия прежде всего военная» — это первое, что узнала от отца о его работе маленькая Арина, которую тогда звали Ирэной.

Мама же была обижена на дочь, которую так долго оберегала от всего плохого и страшного, пыталась двигать вперед по намеченному еще до рождения Арины плану, — а та все сопротивлялась, все дурила.

И в медицине вместо уютной фармакологии выбрала ужасную гнойную хирургию. И даже ее бросила потом — ради работы в милиции. И за сына директора маминой аптеки — мальчика из хорошей семьи с блестящими перспективами — выходить отказалась. И даже услышав о том, что началась война, — вместо того чтобы подождать, пока мама подсуетится, найдет хорошее место через знакомых, подальше от фронта, поближе к себе, — пошла добровольцем.

Сколько Арина ни объясняла, что ради месяца, ну максимум — двух, которые продлится война, не стоит развивать бурную деятельность и что с характером Арины проще там, где много работы и для рук и для ума  — в полевом подвижном госпитале, да еще специализирующемся на гнойной хирургии, мама молчала, поджав губы.

Провожала Арину Нинка, бывшая одноклассница и любимая соседка.

Арина ушла из дома слишком рано — и они с Нинкой еще долго бродили по улицам, споря о поэзии.

Арина представила, как было бы здорово, если бы поезд остановился — а на платформе стояла Нинка в своем синем платье с белым воротничком. Здорово было бы подойти к ней, и без всякого «здрасте» продолжить тот дурацкий спор. Даже цитата подходящая вспомнилась.

Но, конечно, в половине восьмого утра никакой Нины на вокзале не было.

Арина спрыгнула на платформу — и ее окружил воздух Левантии. И как будто бы не было последних пяти лет жизни.

В детстве, когда выяснилось, что зрение у Арины не ахти, она жутко испугалась, что может ослепнуть, совсем как старый Савелий, который сидел на паперти Рождественской церкви рядом с домом. И поэтому она стала каждый день тренироваться ориентироваться в городе с закрытыми глазами. Оказалось, что у каждого района свои звуки. В Приморском — резкие, крикливые,

В Песочном — тихие, приглушенные, в Пороховых складах — напевные. Даже каблучки Арининых туфель стучали по-разному.

А вот запах по всей Левантии был один. Морской, горячий, зеленый. Аптечный и булочный, свежий и капельку цветочный.

Почувствовать запах родного города — это как в детстве бежать зареванной через всю улицу и с размаху уткнуться головой в мягкий мамин живот.

Арина улыбнулась и закурила.

До дома было три трамвайные остановки — совсем пустяк, минут десять быстрым ходом.

Родители не знали, что Арина приезжает. Она им вообще не писала . Когда добралась до места службы и появилась хоть минутка свободного времени — Левантия была уже под немцами. А когда освободили — два письма Арины вернулись с пометкой «адресат выбыл».

Значит, все-таки успели эвакуироваться…

В то время Арине иногда казалось, что Левантия исчезла с карты целиком: кому бы она ни писала, ответов не было. Подруги, коллеги, соседи — все молчали. Пришло лишь письмо от мамы школьного приятеля Семена, что тот погиб в первые же дни войны, сгорел в танке. От остальных — тишина.

Арина сначала с завистью слушала чужие письма из дома. А потом привыкла. Просто представила, что в мире есть место, где ничего не меняется. И вот она вернется — уже совсем скоро — и даже книжка, которую она оставила на столе, будет открыта на той же странице.

Все так же стоит старый трехэтажный дом на Рождественской улице, три каштана во дворе (на одном из них маленькая Аришка висела когда-то целый час, унизительно зацепившись за ветку подолом платья, пока кто-то из соседей не снял). И сидит на голубом покрывале Арининой кровати затертый до прозрачности плюшевый медведь с красным бантом на шее.

А теперь — через десять минут — все это снова появится в Аринином мире. И можно будет наконец снять с себя надоевшую форму, смыть последние пять лет жизни, долго-долго, может, целых пять часов спать, а потом уже — поговорить с родителям, сказать «ну я же говорила, что я у вас везучая» — и придумать, в чем назавтра идти на работу. Наверное, лучше в коричневом платье. Оно строгое, серьезное. Сразу видно, что перед вами не абы кто, а целый милиционер, хоть и в штатском. Или наоборот — голубое. Чтобы было понятно, что не суровый милиционер пришел, а Арина Качинская, вполне, между прочим, симпатичная. А еще надо будет обязательно выщипать брови. В ниточку, причем чтоб одна была так удивленно приподнята. И помаду не забыть…

Арина так замечталась, что даже не сразу поняла, что перед ней.

Церковь, магазинчик на углу, соседний зеленый пятиэтажный дом — все было на месте. А вот вместо двора с каштанами и своего дома Арина обнаружила замусоренный пустырь.

Арина даже не испугалась. Все было как обычно — дурной сон, сейчас ее растолкают — и снова резать, зашивать, колоть… Будни.

Но сон проходить отказывался. Арина слонялась вдоль пустыря. Ей хотелось вернуться к вокзалу — и пройти эти три остановки еще раз, может, тогда наваждение спадет.

Кто-то подошел сзади.

— Еще в сорок первом. В сентябре. Выскочить никто не успел.Арина узнала голос соседки из зеленого дома.

— Анна Самойловна?

— Ой, Ришенька, живая! Хорошо-то как. А твои вот… В одну минуту. А ты только сегодня приехала? Пойдем ко мне, умоешься с дороги, поешь…

Арина отвернулась.

— Я, наверное, пойду, у меня еще дела в городе, — сказала она глухо.

Арина не знала, куда шла. Тоже въевшийся, как грязь, навык — идти вперед, не разбирая дороги и не глазея по сторонам, упершись невидящим взглядом в дорогу перед собой. Так можно идти весь день, не замечая холода, голода и жажды. «Пыль — пыль — пыль — пыль от шагающих сапог» — строчка из старого стихотворения вертелась в голове, как заезженная пластинка. Уже пять лет.

Сама того не замечая, Арина шла маршрутами своей жизни. От дома — до школьного здания красного кирпича. Мимо пустыря, где Аринины одноклассники встречались в футбольных матчах и просто потасовках с учениками соседней школы для особо одаренных детей.

Одаренные были странненькие — в черной форме дореволюционного образца, даже в фуражках и с пряжками на ремнях. То и дело употребляли какие-то странные словечки. Вообще держались как-то отстраненно, общались больше друг с другом, но видно было, что не задаются.

Хотелось познакомиться с ними поближе, но дружить с одаренными считалось ниже достоинства.

Сейчас школьное здание было почти цело, но пусто — ни одного не треснувшего стекла, в нескольких оконных проемах следы пожара.

А вот здание Медицинского института не пострадало совсем. Даже студенты и абитуриенты все так же кучковались на ступенях главного входа, сидели с книгами вокруг фонтана в скверике неподалеку, хлопали огромными, как не для человека сделанными, дверями.

Правда, казалось, что война не тронула институт потому, что тот просочился в собственное прошлое, в те времена, когда он был первым в России женским медицинским институтом, а мама Арины — студенткой. Ни среди ошалевших первокурсников, пытающихся зазубрить латинские названия костей, ни среди мудро улыбающихся старших, чувствующих себя корифеями медицины, парней не было. Может, двое или трое на всю пеструю компанию.

Арина мимолетом подумала об этом — и сразу забыла, снова сосредоточилась на пыли левантийских улиц под ногами. Улицы шли, не останавливаясь, мимо больницы, где работала Арина после института, мимо аптеки, где работала мама, мимо клиники отца. Мимо здания школы милиции, теперь полуразрушенного, мимо Северного порта, мимо стадиона, мимо оперного театра, мимо цирка. И наконец остановились у ограды Южного кладбища.

Кладбище это было любимым местом детских прогулок Арины. Бабушка Фаина, когда ей выпадало погулять с любимой внучкой, надевала нитяные перчатки, соломенную шляпку

с выгоревшими синими цветами, брала Арину за руку — и вела ее сюда. Перед оградой всегда спрашивала: «К кому пойдем?». Арина помнила: к папиным родственникам Качинским — налево, к маминым Палеям — направо, а к дальним предкам Шершеверам и Крифуксам — через мостик, на старую территорию.

Позже, когда бабушка уже сама лежала справа от входа, Арина ходила сюда одна. Хорошее место, чтобы подумать, помечтать — и не бояться быть в самый неподходящий момент выдернутой из своих мыслей.

И родители были довольны, что заботу об участках Арина взяла на себя.

В тридцать девятом, после особо снежной зимы, старое надгробье Качинских треснуло, Арина сама заказала новое. Оно было больше предыдущего, и, когда его устанавливали, Арина поняла, что туда поместятся еще три строки: Павел Качинский, Виктория Качинская, а когда-нибудь — и Арина Качинская. Она представляла, как после смерти окажется за огромным круглым столом с плюшевой скатертью, среди знакомых бабушек и дедушек, смутно припоминаемых прабабок и прадедов …

Тогда Арину поразило, как же так получилось, что из всего огромного семейства остались только они трое.

А теперь она была одна. И те две строчки на камне, предназначенные маме и папе (какой злой и глупой казалась ей эта тогдашняя мысль), — вряд ли удастся заполнить. Хотя… надо навести справки. Должен же остаться какой-то архив. Может, получится выяснить, где они, договориться об эксгумации, переносе. Ну, или надо хотя бы просто подписать имена.

Плюс надо восстановить документы на участок. Пригодятся.

От того, что боль превратилась в почти четкий план, стало немного легче. Арина еще немного постояла у ограды и пошла направо, к Палеям.

Путь она помнила наизусть, пофамильно. Бабушка учила ее читать по фамилиям на надгробиях, не делая различия между русским, украинским, польским и идишем. Есть буквы — будь любезна прочесть. И считать учила. Кто сколько прожил, сколько лет было матери, когда родился сын, теперь лежащий рядом с ней. Сколько лет было сыну, когда умерла мать. Простая арифметика человеческих жизней.

Но и кладбище в той Левантии, куда по ошибке завез Арину поезд, было не такое, как в настоящем мире, откуда она уехала пять лет назад.

Аккуратненькие участки с пухлыми рыдающими девицами из мрамора, опущенными воинскими знаменами, нелепыми склепами, напоминающими комоды, крестами, полумесяцами, могендовидами и пятиконечными звездами теперь пребывали в руинах. Как будто злой и пьяный великан порезвился на тихом Южном кладбище, раскидывая надгробные камни, разбивая их один об другой, круша и руша все на своем пути.

Не было больше в мире памяти об Ольховых и Мозулях, о Кнопах и Морозовских,

o Бруштейнах и Ратушинских. И, конечно, не было ни Качинских, ни Палеев, ни Крифуксов с Шершеверами.

Под ноги Арине попался маленький кусок светлой плиты с выбитыми на ней двойкой

и тройкой. «Аркадий Гордашник, 1820–1823» — автоматически вспомнила Арина эту плиту, мимо которой проходила, наверное, сотни раз. Внизу камня была вырезана лошадка-качалка.

Арина вспомнила, как бабушка Фаня рассказывала, что старость — это когда мир вроде бы не изменился, но все равно стал абсолютно чужим. Новые вывески на старых магазинах, новые люди в старых домах, новая музыка, новые моды… И среди всего этого для тебя нет места. Арина поняла, что за полдня в Левантии она постарела лет на сто.

Что ж. Если в новой Левантии для Арины нет места, ну и пожалуйста. Арина вскинула голову.

Раньше она так убирала челку со лба. Теперь короткий ежик волос не требовал даже расчески, но привычка гордо вскидывать голову, когда весь мир против тебя, осталась.

Даже разреветься не выходило. Папа говорил, что когда все плохо, надо думать не о том, чего у тебя нет, а о том, что у тебя есть. Арина задумалась. Страшно, что папа с мамой тоже теперь в разделе «нет». А есть… Есть живая и вполне здоровая Арина, есть апрельское солнце, есть… Есть работа, наверное. Привычное лекарство от любой боли.

Мир большой. Можно жить где угодно — хоть на севере (тут Арина поежилась), хоть на юге. Вон, говорили, в новом нашем городе Кенигсберге нужны люди, а в милицию — особенно. Вернуться на вокзал, взять билет — и на всех парах в новую жизнь.

Впрочем, было в Левантии место, которое, обойдя весь город вдоль и поперек, Арина тщательно обходила. Потому что была надежда, что там ее помнят и ждут. Что там ничего не изменилось.

Надежда — штука непрочная. Разбивается о реальность в момент. Арина в этом убедилась не раз и не два за один только день.

Но раз решила ехать — так какая уж теперь разница. Все равно по дороге на вокзал мимо УГРО не пройдешь. А вдруг там остался кто-то из прежних… Конечно, не Шурка Чуприн — он рисковый, и в мирной-то жизни умудрился три пули схватить… И не Жорка Гавриленко — тот, конечно, человек разумный, осторожный, но невезучий. И вряд ли кто из особистов — даже в Аринином 215-м полевом подвижном хирургическом, при божественном Александре Зиновьевиче, при жестокой сортировке выживал едва ли каждый пятый из их породы. Серьезно у них там все было.

А может, уже и УГРО никакого нет в этой новой Левантии. Завернешь за угол — а там пустое место. И следа не осталось.

Но стояло УГРО. Нелепый одноэтажный домик, переделанный из каретного сарая. И окна были целы, и даже вымыты. И на крыльце стояло ржавое ведро с водой для окурков. И возле ведра покуривал человек в заношенной форме без погон. Незнакомый, но какой-то очень свой. Невысокий, сероглазый, усатый. Улыбнулся и подмигнул Арине.

— Ле-е-е-е-е-е… — начал он, дернув головой

— Лейтенант? — попыталась закончить за него Арина.

— Ага. Ва-а-а-а-а… — опять дернулся сероглазый.

— Нет уж, товарищ лейтенант, дальше сам. Я твою фамилию не угадаю.Сероглазый достал из кармана пузатую фляжку и жадно отхлебнул.

— Лейтенант Васько, уголовный розыск, — сказал он, заикаясь уже куда меньше, только немного растягивая согласные в начале каждого слова. — Что у вас случилось, товарищ военврач?

Арина попыталась ответить, но дыхание перехватило. Что ему рассказать? Что у нее случилось за этот день? За последние пять лет? Рассказать, как разрушился мир —сначала в сорок первом, а потом еще раз, в солнечном апреле 46-го, но теперь — персонально для нее?

Арина судорожно достала из кармана портсигар, сунула в рот папиросу, попыталась прикурить — но колесико зажигалки ускользало из-под трясущегося пальца.

Васько поделился огнем, потом, немного подумав, протянул фляжку.

— Коньяк. Барахло, но помогает.

Арина отпила, и ее тут же стошнило желчью.

— Беременная что ли?

Арина энергично замотала головой. Васько улыбнулся:

— Вы когда последний раз ели?