Читаем Место под солнцем (СИ) онлайн бесплатно

— Ну что, засранцы — допрыгались, — тон голоса заместителя начальника Одесской мореходки не предвещал ничего хорошего двум молодым парням в курсантских форменках.

Последовавший за этим «большой боцманский загиб» казалось был способен заставить покраснеть портреты на стенах кабинета. Далеко не все конечно — большая их часть изображала известных Российских флотоводцев, которые не только слыхали, но и сами практиковали не менее забористые обороты. Замершие на вытяжку курсанты, вытянулись еще больше и стиснули зубы. Чем–то они были похожи. Высокие, еще по–юношески тонкие, но в то же время широкоплечие и мускулистые, коротко, но не наголо постриженные, в одинаковых робах с гюйсом на плечах. Оба старательно тянулись, но встать по стойке смирно при всем желании не могли. Стоявший справа брюнет, ростом примерно метр восемьдесят пять, с тонкими чертами лица, которые несколько портил крупноватый, мясистый нос, держал на отлете согнутую левую руку, закованную в гипсовый панцирь от шеи до запястья. Под правым глазом у него красовался шикарный лиловый бланш. Картину дополняла опухшая нижняя губа и пластырь на левом ухе, под которым угадывались металлические скобки. Второй курсант — рыжеватый шатен, чуть ниже ростом, но пошире в плечах, с квадратным подбородком и красноватым, обветренным лицом, обильно украшенным синяками, стоял слегка расставив ноги. Под его форменкой от груди и до пояса выпирали очертания медицинского корсета, а правая кисть была обтянута трубчатым бинтом.

Воспитательный процесс тем временем продолжался.

— Опозорились! Втоптали в грязь честь училища! Мало того, что устроили дебош и драку в День Победы у памятника Неизвестному матросу, так еще позволили каким–то сухопутным шпакам себя побить. Салабоны! Караси мудорванные, трехлапый якорь вам в задницу! Ну что ты лыбишься? Что я смешного сказал? — рявкнул офицер, заметив тень улыбки на губах у шатена, — я тебя Гальперин спрашиваю.

— Виноват, товарищ капитан второго ранга.

— Нет, ты скажи, чему смеялся. Я вроде не шутил?

— Ничему сказанному, просто вспомнилось. У Дюма в начале «Трех мушкетеров» капитан де Тревиль очень похоже отчитывал Портоса с Арамисом. Вот я и подумал — у вас за портьерой д'Артаньян случайно не стоит?

Кавторанг сам не сдержал улыбки и махнул рукой, — Тьфу на тебя, все настроение сбил, Портос, ядрена вошь. Ладно, гаврики, проходите и садитесь, вижу, что с трудом стоите. Милицейский протокол я читал, теперь хочу с ваших слов услышать, что там произошло. Не похоже это на вас. Вы же не салаги — первокурсники. Вам ведь всего один год–то остался до выпуска, так?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга.

— Времени мало, так что давайте без чинов. В российском флоте офицеры издавна друг к другу по имени–отчеству обращались. Вы еще не офицеры, конечно, но и… Ладно, так кто же все–таки драку начал.

— Ну, если говорить, кто первый ударил, то я, — набычившись признался Гальперин.

— Та–а–а–к. И как же ты до такого додумался? Тебе, что, делать было нечего. Отличник, зам. комсорга курса, спортсмен. Ты же у нас чемпион училища в парусной регате, так?

— Так.

— И КМС по боксу?

— Ну, да.

— Ну вот, и потомственный моряк в четвертом поколении…

— В третьем, только. Мой прадед шорником был, в местечке под Балтой. В гражданскую войну в местечке почти всех гайдамаки вырезали. Дед в пятнадцать лет сиротой остался и на флот ушел.

— Неважно, пусть в третьем. Вот видишь, дед твой Борис Гальперин, кавалер ордена Красной Звезды, командир торпедного катера, геройски погиб в Великую Отечественную. Тебя же небось в его честь назвали?

— Именно так, — Борис выпятил челюсть и во взгляде его мелькнула гордость.

— Отец твой наше же училище окончил, в подплаве служит в одном звании со мной. Где он, кстати, сейчас — в походе?

— Нет, ему пятьдесят лет уже исполнилось, врачи запретили погружения. Отец на базе подплава начальником службы автоматизации служит. А на прошлой неделе в Севастополь в командировку на месяц уехал.

— А мать где? Я звонил тебе домой, хотел с отцом твоим поговорить, но трубку никто не брал.

— Мама умерла в позапрошлом году, — Борис на секунду опустил глаза, — острая лейкемия.

— Прости, не знал. В личном деле это не отмечено. Но все–же, как ты мог? Ты же отца и деда позоришь.

— Нет, — снова набычился Борис — Если бы не ударил, тогда бы опозорил.

— Это как? Давай рассказывай подробно.

— Ну так, девятого нам увольнительную дали. Мы с отцом в этот день всегда к Памятнику ходим — деда помянуть. Он же в море погиб, могилы у него нет. А в этот раз отец в отъезде — со мной Костя пошел, — легкий кивок в сторону второго курсанта.

— Пришли мы, — продолжил он. — Народу у памятника много. Люди подходят, цветы кладут. Мы тоже подошли, я свой голыш положил. Только отходить собрались, как за спиной слышу: «У–у жид поганый, на цветочек не разорился. Пошел вон от наших воинов со своей каменюкой».

— Стой, я не понял, при чем тут каменюка.

— Александр Степаныч, я вот тоже до маминой смерти этого не знал. По еврейскому обычаю на могилу цветы не приносят, а кладут камни. Вот и мы с отцом в последние годы всегда гальку крупную приносили.

— Так, понял. А ты пословицу «В чужой монастырь со своим уставом не лезут» слышал?

— А это не чужой монастырь, — Борис опять сердито выдвинул челюсть, — это памятник моему деду тоже.

— Ладно, не кипятись, дальше рассказывай.

— Ну, поворачиваюсь я, а там четыре шпака в черных футболках с Георгием—Победоносцем и надписью «Память». Один, мелкий такой, на нас пальцем показывает: «Ха — жиды–матросы! Щас помру». Я про этих перцев слышал, хотя и не сталкивался раньше и оскорбление решил проигнорировать, потому ответил как мог спокойно: «Это моему деду памятник. Он здесь воевал и в море погиб». Второй из них, покрупнее, мне и заявил: «Врешь! Жиды только на Ташкентском фронте воевали». Ну тогда я не выдержал и апперкотом ему врезал. Он сразу и вырубился. Чистой воды нокаут. А мелкий тут как заверещит, и ихних еще целая кодла набежала. Ну и…. Пришлось драться.

— Поня–я–тненько. Так, а ты Николаев здесь каким боком? — кавторанг повернулся ко второму курсанту.

— Александр Степанович, ну, во–первых, Борька…То есть Борис Гальперин мой друг, с детства еще. Мы в одном дворе выросли. Во–вторых, это явная провокация была. Они же дюжиной на нас двоих накинулись и не с голыми руками. У них цепи и арматурины были. Подготовились значит. И стало–быть пришли туда специально, чтобы какую–то пакость устроить. А у нас на форменках даже поясов с пряжками нет.

— Ну а чего они это на тебя полезли. Ты же у нас вроде русский, хотя… Да, на русака ты не слишком похож. Или ты как в том анекдоте — «Николаев–по–маме»?

— Нет, — обиженно усмехнулся курсант, — Николаев я как раз по папе, а по маме я Анастаниди и похож я на деда — маминого отца, так что нос у меня вполне себе пиндосовский.

— Грек, что–ли?

— Ах, ну да, вы же не одессит. А песню «Шаланды полные кефали…» вы знаете?

— Ну кто же ее не знает.

— Вот, моя бабушка всегда говорила, что эта песня про нее с дедом. Только, Бернес мол поет неправильно. Надо петь «В Одессу Коста приводил». Уж на Пересыпи Косту Анастаниди точно все знали. Он незадолго до моего рождения умер, так от ранения и не оправился, и меня тоже в его честь назвали.

— От ранения? А он тоже на флоте воевал?

— Да нет, не воевал он. Не успел. В первые дни войны, в порту после бомбежки пожар тушили, а тут еще один налет. Ну и деду осколком бомбы правую лопатку раскололо и позвоночник задело. Он три года ходить не мог, и правая рука у него до конца жизни плохо работала. Перед тем как Одессу сдали, его баба Соня из госпиталя забрала и на рыбачий хутор под Аккерманом увезла, и там сама выхаживала.

— Понятно, геройский у тебя дед, хоть в боях и не участвовал. Давай дальше про драку то…

— Ну что, окружили они нас и давай метелить. Только, друг другу больше мешали. Один на меня цепью велосипедной замахнулся. Ну а я, все–таки, в нашей футбольной команде по правому краю играю. Я по голени ему и пробил. А ботинки наши потяжелее будут чем футбольные бутсы. Он заорал, согнулся, а Борька у него цепь вырвал. Ну махались минут пять, я больше по ногам бил, а Борис по мордам, а потом меня арматуриной достали. И после того как я упал, Бориса массой задавили, и ногами нас пинать начали. А потом милиция подоспела, ну и…. повязали всех.

— Ясненько, повеселились…, — пошарив рукой по столу, кавторанг взял несколько сколотых листов бумаги и стал зачитывать:

«Николаев, Константин Дмитриевич — перелом левой ключицы, разорванное ухо, множественные ушибы и гематомы.

Гальперин, Борис Ефимович — перелом двух ребер, вывих правой кисти, множественные ушибы и гематомы, отек гениталиев» — он поднял глаза на курсантов.

— Что Борис, по яйцам врезали?

Гальперин засопел и уныло кивнул.

— Так, а с другой стороны, — он перевернул страницу, — Ну имена мы опустим, ушибы всякие тоже… Перелом голени, два выбитых мениска, вывих коленного сустава — это, я понимаю, твоя работа Константин. Так, вывих локтевого сустава — это неясно кто, дальше перелом челюсти в двух местах, контузия второй степени — это явно Борис. Сломанный нос и еще одна контузия — тоже ясно. Еще один сломанный нос и четыре выбитых зуба — ну Гальперин, ты даешь, как кисть–то не сломал?

— Ну–у, я цепь велосипедную на кулак намотал.

— Понятно, — капитан прошелся в раздумье взад–вперед и вновь остановился перед курсантами.

— Скажу честно — я вас ребята не осуждаю, Сам бы так поступил, но…, — последовавшая пауза заставила курсантов нервно поерзать на стульях, — к моему сожалению, защитить я вас не могу. Этот тип, которому ты, Борис, челюсть сломал — племянник второго секретаря Одесского обкома. И с его подачи, прокуратура заводит дело о злостном хулиганстве и нанесении телесных повреждений. Так, что светит вам хлопцы от пяти лет лагерей. И на оправдание не надейтесь. Ни прокуратура, ни суд против обкома не пойдут.

Курсанты уныло молчали, уставившись в пол.

— Ладно, не вешайте носы, еще не вечер, — продолжил кавторанг, — сегодня среда. Народ еще после праздников не раскачался. Меня вот, приятель из прокуратуры предупредил. Пока дело оформят да в милицию передадут, пару дней пройдет. Я сегодня же оформляю приказ о вашем отчислении за «поведение, не соответствующее моральному облику офицера ВМФ». А вы собирайтесь и, чтобы завтра, крайний срок в пятницу, духа вашего в области не было, пока вам подписку о невыезде не вручили. На БАМ езжайте или еще куда подальше. Во всесоюзный розыск вас объявлять не будут — не высокого полета птицы, но в Одессу вам года три возврата нет. Постарайтесь для начала в какой–то вахтовый поселок, там за пропиской не слишком следят. Если в армию вас призовут, так у военкома вопросы могут возникнуть. По поводу того, что не служили, а военный билет с отметкой о принятии присяги есть. Расспрашивать будет — расскажете как было, но без подробностей. Отчислены мол за драку — и все. Если со мной свяжутся, я вам характеристику приличную дам. Все хлопцы, идите собирайтесь, да родных предупредить не забудьте. У тебя Николаев, родители–то где?

— Они уже шесть лет как на севере, на кооператив зарабатывают. Я с бабушкой жил пока школу заканчивал.

— Вот к ним и езжай, а впрочем — как хочешь. Все, свободны.

Несмотря на приближающийся вечер, Париж изнывал от летней жары. Заходящее солнце косо освещало, украшенные лепниной и колоннами фасады домов бульвара Капуцинов и пыльную листву деревьев. Голоса людей перемежались с гудками сотен машин. Французы возвращались с работы. Высокий, плотный мужчина в джинсах и песочного цвета рубахе навыпуск стоял на углу бульвара Капуцинов и Пляс д'Опера и курил сигарету. При этом он внимательно вглядывался в лица проходящих мужчин. Докурив сигарету почти до фильтра он загасил ее плевком и метким щелчком отправил окурок в урну. Еще раз посмотрев по сторонам, он потащил было очередную сигарету из пачки в нагрудном кармане, но вдруг остановился, толкнул сигарету обратно в пачку и широкими шагами поспешил к выходу из метро.

— Борька, сукин ты кот, ну наконец–то. Я уже думал, что не придешь, — не доходя нескольких шагов закричал он.

Гальперин, заматеревший и с намечающимися залысинами над высоким лбом, прищурился, привыкая к дневному свету после подземного перехода, и широко улыбнулся.

— Ну здравствуй, Костя, — он облапил друга и хлопнул его по спине. — Жутко рад тебя видеть. А за опоздание — прости. Сначала заказчик задержал, а потом я в ихнем метро малость заплутал. И мобильник у них под землей не работает.

— Да ладно, не парься. Главное встретились. Пошли посидим, пивка выпьем. Мы же с тобой больше десяти лет не виделись.

— Во Франции — пиво пить? Не–е–е…. Во Франции надо пить вино. А вообще–то, Костя, я бы лучше поел. С этим гребанным клиентом у меня с утра во рту кроме кофе ничего не было.

— Ну что за вопрос, пошли. Я здесь на бульваре один ресторанчик знаю. Там отличный буйабесс[1] подают. И рачки[2] там — лучше, чем в Одессе. Я их вообще–то больше под пиво потребляю, но и под белое вино тоже хорошо пойдет.

Через несколько минут друзья устроились за столиком на открытой веранде «Старого капуцина».

— Ну рассказывай, — потребовал Константин, — мы же с тобой сколько не виделись, с начала 93–го. И как ты меня нашел–то?

— А я тебя долго искал. Одесское справочное бюро ответило, что такой не значится. Потом, случайно, через одного приятеля в пароходстве на Сашку Кривоножко вышел, вот он мне твое мыло и дал. Только ты очень долго не отвечал.

— Тю–ю, «Бешеный Хохол», значит. Так у него адрес старый. У меня этот ящик всяким спамом забит. Я его только изредка проверяю.

— Да, а помнишь, как мы с ним в училище…

Подошедший в этот момент официант–араб прервал воспоминания. Костя, не глядя в меню, на вполне приличном французском, хотя и с сильным акцентом, сделал заказ.

— Ну ты даешь, — поразился Борис, — с каких это пор ты по–французски так «парлеешь»?

— А то…У меня же здесь поставщики. Не будешь понимать — обдерут как липку. Вот и пришлось изучить. В общем–то не так сложно. У меня вроде как способности к языкам оказались. В грамматике немного путаюсь, но общаться или документы прочесть — проблем нет. Ладно, ты лучше про себя расскажи.

— Ну, что. Тогда в 88–м мы расстались. Ты на север уехал, а я отцу телеграмму отбил и к нему в Севастополь. Рассказал ему все в подробностях. Он меня к своему приятелю в Новороссийск отправил. Тот, как в отставку ушел, завкадрами в порту работал. Сначала в порту поработал пока все документы оформляли, а потом электриком на сухогрузе стал ходить. Ты же знаешь, я плавать всегда хотел.

— Как же — морская душа, грудь в якорях… Моряк в третьем поколении, — улыбнулся Костя.

В этот момент официант принес бутылку белого вина, откупорил ее и налив в бокал грамм двадцать, протянул его Константину. Николаев понюхал, пригубил и, посмаковав секунду, кивнул официанту. Тот быстро налил два бокала и удалился.