Читаем Месть негодяя онлайн бесплатно

Завтра улечу в чужой город и там осяду. Такая у меня работа — время от времени отчаливать и оседать на несколько месяцев вдали от дома. Не всякому это подойдет. Особенно, если больше всего на свете боишься потерять любую дорогую для сердца мелочь, заполняющую равнодушную пустоту вокруг. Я не боюсь. И у меня таких мелочей нет. Да и стараюсь не заполнять пустоту мелочами, несмотря на то, что пустота, по-моему, именно этого обычно от нас и ждет (может, именно поэтому с годами мы и сами имеем обыкновение становиться мельче и мелочнее). Я долго, терпеливо перестраивал, перекраивал и перетряхивал жизнь прежде чем привел ее в боевой походный строй. Теперь она мобильная, компактная и надежная, как проверенный временем и многочисленными офицерскими командировками старый отцовский чемодан, защищенный от ударов судьбы двумя блестящими английскими замками и прочными, как гильзы от орудийных снарядов, железными набойками по углам. Мне почему-то кажется, точно такой чемодан был у Чкалова, когда он полетел в Америку через Северный полюс, и у Жукова на Халхин-Голе и на Главной Войне, и у Гагарина, когда он стартовал в командировку в космос… Лично я последние лет пять путешествую с прочной, спортивного вида сумкой всемирно известного итальянского бренда, на крупных металлических молниях и из художественно потертой мягкой коричневой кожи. Но если бы мне вдруг приказали покинуть Землю навсегда и разрешили взять с собой всего один предмет багажа, я бы, пожалуй, взял чемодан моего отца. Наверное, потому что в критические минуты до сих пор стараюсь быть похожим и на Чкалова, и на Жукова, и на Гагарина, но в первую очередь, на отца…

Кстати, и пресловутый гагаринский развязавшийся шнурок можно легко объяснить с помощью чемодана. Воображение рисует такую историю. Самолет из Байконура благополучно приземляется в Москве, подруливает к красной ковровой дорожке, на другом конце которой уже толпятся счастливые члены правительства, мусоля в карманах ордена для Первого Космонавта Земли и полковничьи погоны. Гагарин подходит к люку самолета, волнуется, одергивает парадную шинель, поправляет фуражку, сдувает с груди серебряные космические пылинки, сжимает в руке свой дорожный чемоданчик. Вид у него безупречный, но кто-то из сухарей-сопровождающих вдруг замечает, что не по протоколу докладывать с чемоданом в руке. И не по уставу. Типа, оставь чемодан в самолете, брат, потом заберешь. Глупость, конечно. Я бы на их месте тут же изменил протокол и устав, и обязал всех последующих космонавтов по возвращении из космоса докладывать правительству с переходящим кожаным чемоданчиком Юрия Гагарина в руках! Но я не они, а они не я — короче, отвлекли Гагарина разговорами о чемодане, не дали закончить скрупулезный осмотр себя. И вот уже Юрий Алексеевич шагает по ковровой дорожке без чемодана, но со свободно болтающимся на ботинке шнурком. Кстати, ходить с развязанными шнурками вполне могло бы стать однажды новой традицией в нашей стране, где веками ожидавшаяся и наконец наступившая свобода самовыражения нередко понимается рабами лишь, как возможность развязно себя вести! Но страх споткнуться и воткнуться со всей дури носом в асфальт все-таки пересилил, и у нас так не ходят. Страх всегда пересиливает, если ты раб. А вот афроамериканские реперы ходят, не боятся. Впрочем, на то они и рэперы, и афроамериканцы…

Я люблю жить в пути. В безликих номерах отелей, в не запоминающихся съемных квартирах, в пансионах, в купе поездов дальнего следования, в каютах морских и речных кораблей, в таежных заимках и брезентовых походных палатках…

Это написано лет пятнадцать назад. С тех пор у меня мало что изменилось. Разве что печень стала чуть больше, а женщин по ночам чуть меньше.

Думаю, всех без исключения настоящих путешественников роднит стойкая симпатия к аскетичному обезличенному пространству — не важно, стандартный ли это номер дешевого пансиона на берегу Женевского озера, где я пару раз останавливался прежде, чем у одного моего приятеля появился там дом, или борт космического корабля «Союз» накануне старта. А еще их роднит умение мгновенно приспосабливать мир под себя, настраивать на свою волну, а когда придет время — уйти, не оглядываясь.

Раньше я всегда брал в дорогу записную книжку. Теперь — портативный компьютер, диктофон и фотоаппарат. Но записная книжка по-прежнему в кармане — на всякий случай. Немного перефразируя слова героини фильма «Милые кости», мне нравится ловить необычные моменты жизни прежде, чем они исчезнут!

Да, забыл сказать — когда-то, лет сто назад, я был журналистом-международником. В «смутные» времена поменял кучу профессий. Например, работал переводчиком с турецкого, таксистом, экскурсоводом по городам Золотого кольца, весело торговал просроченным итальянским соком, снисходительно редактировал стенгазету круизного турбохода Федор Шаляпин с портом приписки в Городе-Герое Одессе… А когда случились кое-какие неприятности, и пришлось около полугода отсиживаться в глухой таежной деревушке на берегу Северной Двины, то, чтобы не сойти с ума от безделья, обреченно выучился на лесоруба и сплавщика леса…

Теперь я актер. Уже лет десять. И по-моему, это самое подходящее для путешественника занятие, так как позволяет не только обживать новые географические места и осваивать экзотические профессии, но и с головой погружаться в других людей, не пытаясь это скрыть, что очень и очень кстати — большинство людей терпеть не может, когда в них погружаются. Ну уж, по крайней мере, не с головой…

Там, куда я завтра отправляюсь, у меня будет съемная квартира в центре, служебный автомобиль, медицинская страховка, абонемент в фитнес, безлимитный интернет и, как говорят, толпы красивых девчонок на улицах… Что еще надо одинокому мужчине средних лет, любящему работать, умеющему ценить свободное время и мечтающему как можно интереснее прожить мимолетную жизнь мотылька, коей наградила, а может, наказала нас природа…

По контракту могу наведываться в Москву в любое время, если позволит КПП — календарно-производственный план. Но, наверное, не трудно догадаться, мне нравится сидеть на съемках безвылазно. Не отвлекаясь на бытовые мелочи, придумывать персонажу, которого играю, прошлое, страхи, мечты… В свое время сам я столько беспризорно боялся и необузданно мечтал, что на сегодняшний день мой личный лимит исчерпан. А от третьего лица — пожалуйста. От третьего лица удобно делать многое из того, что вряд ли когда-нибудь сделаешь от первого или второго… По крайней мере, до тех пор, пока оно — это чужое и, как правило, набросанное в самых общих чертах лицо — не стало подробным и твоим…

Созвонился с Черновым, заехал за ним. Двинулись на берег.

— Я тебе сегодня звонил несколько раз, — говорю. — Чего не подходил?

— Отдыхал после вчерашнего.

— …?

— Так, посидели в одном месте. Пришлось успокаивать людей.

— …?

— Ну, как …? Экономический кризис. Проблемы. Американские кредиторы требуют погашения долгов.

— Кого успокаивал?

— Илюшу, что машины из Америки таскает. Когда хорошие деньги капают, а потом вдруг — Бац! — и все, некоторые, начинают хандрить. Когда были деньги, он жену бросил, связался с одной из Крыма. А сейчас у него голяк, так она уехала отдыхать с другим. Илюша моложе нас лет на десять, у него лаве не превращалось в фантики, как у нас 98 м… Я ему: «Все нормально: вдохни — выдохни… Новую найдешь. И товар твой никуда не денется — это не рис и не сок! Уйдет со временем. Еще с руками оторвут…»

— А он?

— Скучает по ней. И за стоянки нечем платить. Машины у него никто не покупает. Цены надо опускать, а он уже и так опустил ниже плинтуса. В общем, материт родину, хочет свалить за кордон и там замутить.

— Ну, это не страшно, это пусть хочет, на здоровье. Помнишь, как в одном хорошем фильме: «Это место — как будто ты кого-то трахнул и так и не слез». Ну и что, что время от времени жизнь становится похожа на это место? Кого теперь этим удивишь?! Тут главное мечтой за что-нибудь зацепиться. Чтобы голову занять. Если реальность — дрянь, учись мечтать! Пока будет мечтать о своей загранице, глядишь, и тут наладится.

— Я ему так и сказал.

— А он?

— Говорит, просыпаюсь утром — колбасит!

— Надо было сказать: «А ты сделай над собой усилие, начни снова засыпать не один, тогда и по утрам все будет чики-пуки!» В такие моменты лучше пусть утром подташнивает, чем оставаться в темноте одному. Ему бы хоть кого-то найти на первое время. Тут ведь не только из Крыма вертятся смазливые мордочки, есть и из Владивостока, и из Владикавказа, и еще черт знает, откуда — только успевай!

— Ну, да? А чего тогда сам один живешь?

— Я — другое дело… Ты же знаешь, честные женщины меня всегда пугали, мне казалось, с ними сложно… А со шлюхами в последнее время мне стало еще сложнее…

— Старик, я тебе всегда говорил — завязывай читать шлюхам Бродского, для этого продаются сборники анекдотов от Петросяна…

— Ну, я же еще не знаю, что она шлюха, когда начинаю читать… Вокруг давно нет в чистом виде ни белого, ни черного! И серого тоже нет — все какое-то серо-буро-малиновое…

Посмеялись.

— Да, я и не много вроде выпил вчера, — печалится Чернов. — Так, водки граммов четыреста — это же нормально для человека моего возраста и комплекции? Но потом, чудак, взял две бутылки пива. Засиделись до четырех, а вставать в семь. Просыпаюсь в четверть восьмого все еще пьяный. Иду на стоянку за тачкой и как будто не по Москве иду, а по Чили! Ну, в смысле, их там пару месяцев назад трясло, и даже люди гибли, ты помнишь? Короче, постоял на газоне, подышал глубоко — не помогло. Пробежался вокруг квартала — эффект тот же. Пришлось вернуться домой и два пальца в рот, чтобы прийти в себя.

«Одна из непременных черт нашей непутевой жизни — пока не сунешь два пальца в рот, ничего хорошего не жди… — думаю с не привычной для этого времени суток грустью. — Какого черта? Почему ни один пряник не дали просто так, почему за все хорошее мы всегда платили? Или это карма у нас с Черновым такая контрафактная? А кто-то с нормальной кармой выпивает за ночь литр водки, запивает литром пива, спит всего час и на утро свеженький, обмакивает чресла в океан, поет под душем гимн Гавайской Народной Республики, к обеду получает Оскар или Нобелевскую премию и бесплатную турпутевку на Юпитер, а вечером садится в частный самолет и отправляется на VIP-дегустацию продукции Московского завода „Кристалл“…»

Термометр в машине показывает +27. Жарко даже у воды. Какое-то время гуляем молча. Чернов подбирает камушки, бросает в воду. У него тоже в жизни не всегда все гладко. Но он никогда не жалуется. В этом мы с ним похожи. Недаром столько лет вместе.

— У тебя-то как с работой? — спрашивает. — Кризис чувствуешь?

Вспоминаю, как 10 лет назад стал актером. Тоже был кризис. Мы с Черновым остались на бобах. За долги пришлось отдать наш фасовочный цех. Отдали и новое жилье в Крылатском, и Ягуар, и даже гигантскую гору не фасованного вьетнамского риса на складе в Люберцах. Пытались отсрочить расчет на два месяца — нам позарез нужны были эти два месяца, чтобы перекрутиться. Но братва не захотела ждать. И чтобы запугать, отравила ротвейлера Чернова. Чернов был холост, а я женат. Поэтому он не испугался — купил себе нового ротвейлера. А я даже очень испугался — за жену! Напрасно — ничего с ней не случилось. С женщинами, я заметил, вообще редко что-то такое случается. По крайней мере, намного реже, чем с мужчинами и ротвейлерами. Есть в них — женщинах — такая агрессивная непотопляемость, умело прикрытая бесконечными разговорами о слабости и беззащитности. Может, именно поэтому с ними бывает так непросто жить, а без них тоже никак:

Когда инстинкт самосохранения в нас — мужчинах — включается, начинаем лихорадочно искать свою вторую половинку. Мы же по жизни, как ротвейлеры — пыжимся, храбримся, брызжем свирепой слюной, надуваем грудь колесом, уверяем весь мир и себя, любимых, что все под контролем, а потом в сорок вдруг венки от коллег и друзей… А они — женщины — любят похныкать, пожаловаться на свою нелегкую долю, пилят мужей, тормошат любовников, исподтишка ищут более выгодные варианты, но в результате пенсионерок у нас в два раза больше, чем пенсионеров. Если не в три… Вот и моя благоверная тоже — подстраховалась, решила не искушать судьбу — усвистела на выходные в Стамбул, якобы за покупками, и появилась лишь через полгода с ровным средиземноморским загаром и документами на развод. После этого я больше не женился.

А вообще, кто бы что ни говорил, у меня была хорошая жена. Кстати, а почему жена должна быть обязательно умной? По-моему, это миф, который придумали сами умные, но не наделенные модельной внешностью одинокие дамы, в борьбе за генетически здоровых тупиц, способных лишь на воспроизводство генетически здорового потомства. Это все равно, что утверждать, что во что бы то ни стало должен быть умен, например, художник-мультипликатор. А зачем ему, если от него требуется только, чтобы после его мультиков мы улыбались и продолжали верить в добро и чудо? Жизнеспособные женские мозги с зашкаливающим IQ в семье, конечно, не помешают — кто бы возражал? — но в сто раз важнее, по-моему, чтобы ты с ней почаще улыбался. А какого беса ты улыбаешься, — это интимное дело каждого, и мозги тут совершено ни причем. Словом, я любил жену. Даже, насколько помню, изменить ей ни разу не успел. Не хотелось. И прожил в браке почти три года. Думаю, прожил бы и еще тридцать три, если бы мы с ней родились где-нибудь, где не так трясет все время.