Читаем Мера Наказания (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
современная проза
Капитанов Владислав Станиславович
Капитанов Владислав Станиславович
Мера Наказания
МЕРА НАКАЗАНИЯ
Смеется...
- Братушка, ты ли это!? Еханая хрень!!! - Венька срывается и рвется обниматься. В ответ Гога щарится во весь свой кривой рот оставшимися в нем редкими зубами.
- Бляха-муха, Малой, в натуре! - кривой рот Гоги также выражает свой восторг Веньке. Вот и встретились. Откинулся два дня назад, добирался-мотался электричками и попутками, зайцем-автостопом. Сэкономил бабла на целых пятьсот государственных рублей, выделенных на дорогу. В натуре волю не узнать. Семь лет как не бывало. Солнце такое же, лужи те же, асфальт на улицах еще больше по кускам. Но что-то все-таки не так. В жизни не так. Только пока непонятно - что не так. Встречу нужно отметить. Непременно отметить. Вот так прямо с электрички.
- Как жопой чуял, пойду, думаю, тусану на вокзал, авось пацанов каких-либо встречу, - захлебывается Венька, - сообразим что, а тут ты! Охереть! - и пытается успеть за быстро шагающим по весенней улице Гогой.
Гога, слушая восторженный Венькин треп, вдруг ощущает в себе ранее незнакомую ему важность себя для другого человека, и от этого его высохшая сутулая фигура вдруг в один миг расправляется. Какие-то оттенки былой красоты и стройности мелькают в ней.
- Забухаем? - стараясь растягивать слова на блатной манер, вальяжно предлагает Гога. Чувство важности и собственной значимости для Веньки начинают переполнять его, как первую траву апрельское солнце, - волю нужно отметить. Айда ко мне.
- Айда, давай, - соглашается Венька, не решаясь уточнить, куда это "ко мне". Он живет рядом. Он знает, что в этом "ко мне" уже давно живут другие люди. Семь лет как не бывало. Но не решается уточнить.
В ларьке два пузыря самой дешевой, сойдет.
- Не пил-то охереть сколько. Там чефир только с бродягами, но это другое. Да дул несколько раз, - важно рассказывает Гога, засовывая приобретенный алкоголь за пазуху обвисшего пальто. Словно с чужого плеча и не по сезону. Тогда, помнится ему, был февраль. А значит, семь лет и два месяца. Слово "дул" почему-то неприятно отзывается в нем. И Гога морщится. Знал бы ты, как я там "дул". Блядь...
- А где брали то? - удивляется-восторгается Венька.
- Ты что в натуре! - растопыривает руки Гога, делая пальцами "козу", отчего исчезает неприятное слово "дул" и вновь появляется значимость, - Там своя житуха. Нормальным пацанам нормуль живется. Посылочки слали братухи, начки ныкали, да вертухаям заказывали!
- Охереть! - вновь выражает свой восторг Венька и чувствует, что счастлив. Вот так просто идти и слушать Гогу. Он почти как отец. Свои собственные проблемы прячутся внутри и затихают. Из-за движения Гогиных рук полы пальто его распахиваются, и только что приобретенный ценный продукт падает в грязь. Хорошо, что не на асфальт. Цел. Гога громко ругается. Отчего шарахаются мимо проходящие прохожие. Поднимает, вытирает от грязи об пальто. И вновь за пазуху. Как хотелось ему и самому спрятаться у кого-нибудь за пазухой. Целых семь лет. И два месяца.
- Бля, сеструхе забыл, - вдруг вспоминает он о сестре. Лезет в карманы, аккуратно, чтобы вновь не уронить. Пересчитывает оставшуюся сдачу. Сто семьдесят четыре. И уточняет:
- Сеструхе гостинец.
- Ага, - соглашается Венька.
Они не возвращаются в ларек. Ведь на пути супермаркет. Блестит-сияет. Вспоминает Гога, что раньше здесь был пустырь. А теперь такая громадина. Сквозь стекло многочисленные прилавки с продуктами манят и завораживают. Что-то вновь начинает ломаться в нем, и становится страшно.
- Ты это, сам сгоняй, покурю пока, - командует Гога Веньке, прогоняя собственный страх. Отпускает.
- А взять то что? - услужливо интересуется Венька.
- Ну, это, торт, наверно какой, - Гога и сам не знает, что взять сестре в качестве гостинца и говорит первое, что приходит на ум.
- А какой? - не унимается Венька. Он не помнит вкуса тортов. Это было неверное в детстве. И не разбирается в них.
- Малой, в натуре, ты на воле был или я, - злится в ответ и Гога. Он также, как и Венька не знаток в этом вопросе, - иди возьми что-нибудь. Пачку "Явы" еще, курнуть.
- Ага, - безропотно соглашается Венька и бежит в супермаркет. Ему вовсе не хочется злить Гогу. Ведь он почти как отец. Через десять минут возвращается с коробкой в руках.
- "Причуда" - вафельный, - поясняет.
- Мудило, на хера ты его купил? Дятел вафельный! - неожиданно взрывается Гога, - На хера?
- Ты же сам, ты это сам же сказал, возьми, какой хочешь...- оправдывается Венька, испугавшись непонятной ему агрессии Гоги. Гога бьет ногой по попавшейся по пути урне. Урна тоже боится и отзывается Гоге испуганным Венькиным звоном.
- Ты знаешь, что такое вафля, а? Ты знаешь? А? - трясется Гога, - принес бы ты его в хату, там тебя бы и опустили за раз. Дятла. По кругу. Один раз в натуре, помню, чмошник один, просто слово неосторожно обронил, что вафли любит с чаем, так всей хатой его потом угощали. Понял? А?
- И ты тоже? - охает-спрашивает Венька.
- А я что. С пацанами наравне. Баб там нету, - рычит-смеется Гога, видя Венькин испуг. Но вдруг ему самому хочется плакать. Скрипит редкими зубами, сдерживается, успокаивается. - Ты это, аккуратней в следующий раз.
- Хорошо, - соглашается Венька, - а вообще торт же не нам, а сеструхе твоей.
- Лады, прощаю, - Гога вновь смеется - сеструхе по вафлюхе, а?
- По вафлюхе! - подхватывает Венька. Ему не хочется ничего рассказывать Гоге о сеструхе. Он теперь уже боится злить его. Словно отца плохой отметкой в школе. "Как здорово, забухаем щас, все расскажет, как там", - одновременно думает Венька и восхищается Гогой, - "в натуре, блатным был. Хату строил. Верняк".
Чрез пятнадцать минут Гоге и самому становится все известно.
- Вы кто? - через полуоткрытую входную дверь удивленно таращится на них незнакомая Гоге женщина в полупрозрачном домашнем халате. И своим видом приводит Гогу и в бешенство, и в замешательство.
- А ты кто? - рычит Гога, - Я вообще живу здесь. Где Светка?
- Светка? - еще больше удивляется средних лет женщина, - какая Светка? - и добавляет: - Вы что-то перепутали, вообще-то здесь живем мы, здесь нет никакой Светы.
- Мы? - мычит Гога, теперь он растерян. А Венька жмется к подъездной стене. Он вновь испуган. Нужно было все-таки самому все рассказать.
- Люда, там кто? - доносится голос из квартиры, затем в проеме двери появляется двухметровый обладатель этого голоса, окидывает непрошенных гостей угрожающим взглядом, и продолжает: - что надо? Ну-ка валите отсюда, бомжи. Жратвы для Вас нет.
Дверь свистит-захлопывается, и уже изнутри квартиры до непрошенных гостей доносится: "Сколько раз говорил, не открывай незнакомым. Глазок на что?"
На улице Гога бьет Веньку в скулу коротким, злым и хлестким ударом. Как били его. Затем еще. Другой рукой придерживает полы пальто. Потом добавляет в бок ногой. И начинает задыхаться от такой физической нагрузки. Ему тяжело. Здоровье ни к черту. Оно осталось там, за решеткой.
- За что? - скулит Венька, закрывается руками.
- Ты знал, сука? Да? Знал? - кричит Гога и вновь пугает своим криком редких прохожих. Веньке хочется соврать, но что-то мешает. Он же словно отец. Он узнает, не поверит и будет еще хуже. Венька живет в соседнем доме, окна напротив, и, конечно- же, должен был знать.
- Да, знал, но боялся, не хотел тебя расстраивать, - канючит Венька, смотрит на Гогу испуганным и преданным взглядом. Чувство нужности и значимости опять дает о себе знать. И Гога смягчается.
- Порвал бы урода, нашел, блядь, бомжей. Я бы ему очко на зоне на уши нацепил, - грозит он. Венька понимает, что это уже не ему, а тому мужику из квартиры, - ладно, хату знаю, сочтемся скоро. Щас пока не буду, откинулся только, а то опять загребут, а я еще и водки не пил. Давай, выпьем что ли? - это уже Веньке.
Они сидят на скамейке детской площадки и по очереди пьют "из горла".
- Сначала отец твой паленкой траванулся, ну это давно, я еще мелкий был. А вот мать года три назад. Светка одна осталась. Связалась с каким-то хачом. Ну и как мамка мне говорила, квартиру приватизировала и продала. А сама к этому хачу вроде как куда-то на юг уехала.
- Какого хера, я же там прописан! Это ни хера не законно! - орет-возмущается Гога. О смерти отца, сразу же после его посадки ему писала Светка, она же ему писала и о смерти от инфаркта матери, укоряла, что мать не выдержала из-за него, два раза инфаркт бил, а на третий добил. А вот о самой Светке он ничего не знал. Писем от нее не было действительно года два, - меня сюда после отсидки направили, я здесь, бля, должен жить! - Он лезет внутрь своего огромного пальто, вытаскивает оттуда справку об освобождении, желая продемонстрировать Веньке, что именно на этом государственном клочке бумаги закреплены не только срок и факт его освобождения, но и его жилищные права. Но вдруг осекается и прячет справку обратно.
- А щас, говорят, что тех, кого посадили на больше, чем полгода, родственники могут спокойно через суд выписать, - сообщает ему осмелевший Венька, - наверно и сеструха с хачом тебя так и выписали.
- Да ну на хер, - не верит Гога, - откуда знаешь?
- Мамка сказала, - поясняет Венька, - она тоже меня грозится выкинуть, если меня посадят.
- Да ладно, - опять не верит Гога, - есть тема?
- Есть, - подтверждает Венька. Выпитая водка вызывает в нем жуткий аппетит. И ему теперь очень хочется есть. Пустая бутылка летит в детскую песочницу. У Гоги от выпитого начинает сильно кружиться голова. Он запьянел и тоже хочет есть. Сутки, кажется, не ел. Последний раз пирожок вчера на вокзале.
- А что мы тут сидим, айда ко мне, - предлагает Венька. Благодаря разговору о Светке он вспомнил, что у него еще есть жилище, а в нем - мать, - пожрем хоть.
- Ну, давай, пойдем к тебе, давай, - соглашается запьяневший Гога.
В обветшалой полуторке-хрущевке они крадутся на кухню. "Мать после смены спит, тихо, не разбуди", - предупреждает Гогу Венька. Поэтому и крадутся, стараясь не шуметь. Мать спит после ночного дежурства в сторожке, сутки-двое. А еще она уборщик подъездов. Поэтому после обеда ей вставать и на другую работу. Там пять штук и там пять штук. Итого десять. Минус коммуналка. В остатке семь. Минус лекарства. Мать уже полгода сильно болеет. Астма или что-то еще дыхательное, Венька точно не вникал в поставленный ей диагноз. Итого пять с копейками. А Венька нигде не работает. Нет, после девятилетки как-то работал почти с год на пилораме за городом. Лишился по неосторожности мизинца. Крик, шум, комиссии. Как так, несовершеннолетний на опасном производстве! Работодателя конкретно вздрючили, вроде как даже оштрафовали, хоть и не оформлял он официально к себе на работу Веньку. А Венька остался без работы и зарплаты за последних два месяца. Потом не работал. Расхотелось. А матери одной тяжело. Как-то периодами это понимал, терзался, но обида всегда одерживала верх. А уж совсем когда гнобила за тунеядство, или, когда невмоготу, и была необходимость помимо пожрать заменить единственные дырявые кеды - с пацанвой собирал и сдавал метал, весной и летом ошивался возле строительных магазинов, предлагая помощь грузчика закупавшимся материалами дачникам. И несколько раз даже холодно бросал перед матерью на кухонный стол мятые купюры. На мол, заработал, жри, только заткнись. Так без чувства или ощущения того, что полезен, лишь бы заткнулась и не орала. Потом спьяну на второй день восемнадцатилетия была тема - попался с пацанвой на краже, как лезли в разбитое окошко дачи - не помнит, зачем ему понадобился там найденный телевизор - тоже не помнит. Уж не для того, чтобы матери подарить на Восьмое Марта, это уж точно. Чего спьяну только не натворишь, тем более, что когда третий день подряд отмечаешь 18 лет. Вот и статья 158 часть 3 УК РФ, кража с проникновением в жилище. Дрожал-боялся. И даже впервые на работу захотелось по-настоящему устроиться. Пронесло: дали условняк 2 года с испытательным сроком в таких же два, обязали трудоустроиться, не пить и находиться дома с 23.00 до 06.00. Ну что касается "находиться дома", здесь он все ловко придумал, лишь бы в ночное время на улице ментам не попасться. А так приходил пару раз уишник, стучал - никто не открывал. Вызывали к себе и мать тоже, спрашивали, почему не открывали. Спал-не слышал. А мать? Мать на работе в ночную, вот справочка. И мать тоже подтверждала, прикрывала: "Да он у меня после девяти уже спит, а спит он у меня очень крепко". Дома ругалась, говорила, что в последний раз, но во второй раз тоже прикрыла. Уишники отстали. С "не пить" тоже как-то не напрягало. Без денег часто и не попьешь, а с пацанвой если, лишь бы ментов рядом не было, если что, за километр увидел - аккуратно деру. Вот с "трудоустроиться" пришлось по сложней. Встал на биржу. Иначе, если без работы или без биржи, отмена условного. Ну, там были вакансии всякие: грузчик, дворник, разнорабочий. Несколько раз направляли, охотно шел, но узнавали, что судим - отказывали. Потом и работать опять расхотелось.
...Поэтому в старом холодильнике "Орск" пустые, слипшиеся макароны, да вскрытая банка кильки в томате. Приправа-гарнир к макаронам. В пакете полбуханки черствого хлеба. Они рады и этому.
- Ты знаешь, за что закрыли-то меня, а? - вкрадчиво интересуется Гога. Венька подносит палец к губам, мол тихо, не шуми, и отрицательно мотает головой.
- Ну да бля, ты же еще малой был, а? Сколько это тебе было то? - интересуется Гога.
- Двенадцать кажись.
- Точняк, ну слушай, - приободряется Гога, да так, что плечи его вновь распрямляются, и начинает рассказывать: - Вечер был. Темно. Шел, слышу, девка кричит. Ну, я туда, на крик. А там двое девку держат, трахнуть хотят, раздели, прямо на снегу, февраль был. Она визжит-завывается. Ну, я это, помочь девке. На хер, говорю, отсюда. Они на меня. Ну, я же тоже не лыком шит был, помнишь? - Венька завороженно слушает и согласно кивает головой, конечно же, он помнит, - Одного уделал, второго. Пока бился, девка вскочила, убежала. А тут кто-то ментов вызвал. Примчались псы, в снег мордой, скрутили. А по результату. Один богу душу отдал, у второго тяжкие телесные, выжил. Да и мне самому чуть доспелось. Тот, кто живой остался, свою тему, что шли мол, никого не трогали, а тут я якобы сам конфликт затеял, и что никакой девки и в помине не было. Я следаку все как есть. А мне не верят. Девки то нет, найти не могут или не хотят, и подтвердить мою правоту некому. Труп налицо? Налицо. У второго тяжкие, а я так слегка. Думал, суд разберется. Хер. Закрыли почти по полной, только что хоть не убийство, а тяжкие телесные, повлекшие смерть по неосторожности, пришили. За труп восьмерку, за тяжкого четыре, по совокупности девятку. Ненавижу. Писал касатку, поправили, мол, не учли, что все произошло в результате обоюдной драки и что мне тоже были причинены повреждения. Скинули до семи и двух. Вот так-то.
