Читаем Матросы Наркомпроса онлайн бесплатно
Матросы Наркомпроса
Наверное, всегда были, есть и будут мальчишки, мечтающие стать моряками — и никем больше! Им и посвящается эта повесть. Читатель знакомится с героями повести у дверей приемной комиссии морской спецшколы, расстается с ними в первые дни Отечественной войны, не зная того, что ждет их впереди, но уже веря большинству этих мальчишек, потому что успел узнать их и полюбить, почувствовать в них будущих стойких и мужественных борцов. Автору повести удалось убедительно передать атмосферу дружелюбия и взыскательности, царящую в школе, романтику морской службы, увлеченность будущих моряков своей профессией. Повесть динамична, окрашена добрым юмором.
Проза / Советская классическая прозаЭта книга, как и ее автор, родилась в городе, который от самых первых своих дней стоит лицом к морю, дышит морем, устремлен к нему пролетом всех своих проспектов, державным течением Невы. Извечная романтика дальних странствий и открытий, живущая здесь с петровских времен; романтика революции, воплощенная волнующе и убедительно в грозно-стройном облике «Авроры»; романтика Великой Отечественной, огненная и яростная, как атакующий порыв морской пехоты, трагическая и гордая, как подвиг блокады, — таков воздух этого города, удивительная его атмосфера, в которой вырастают флотоводцы и поэты открытого моря.
Книги, создаваемые ими, передают свою тему, свои трепещущие вымпелы подобно эстафете — из поколения в поколение: Иван Гончаров и Константин Станюкович, Алексей Новиков-Прибой, Леонид Соболев, Всеволод Вишневский, Сергей Колбасьев…
В 1940 году в сборнике рассказов «Краснознаменная Балтика» Леонид Соболев говорил о трех поколениях моряков, прокладывавших в ту пору курс нового, советского флота. Он говорил о матросах революции — тех, что памятной октябрьской ночью шли на штурм Зимнего, вели по железным дорогам гражданской войны грохочущие бронепоезда, а по вспененным снарядными осколками рекам отчаянные красные флотилии. Он вспоминал комсомольцев первого «шефского» призыва 1922 года, поднимавших на «солнечные реи» флаги возрождаемых кораблей. Он вглядывался в дерзкие глаза самых молодых — этим всего полгода спустя довелось принять бой с фашистами у стен Лиепаи и Таллина, пробиваться сквозь бомбы и торпеды в Кронштадт, топить гитлеровские транспорты в фиордах Норвегии, держать оборону Одессы, отстаивать Севастополь. Это и было третье поколение — поколение «Морской души».
Но как раз в том же самом сороковом году в только что созданную Ленинградскую военно-морскую спецшколу подали документы пятнадцатилетний Кирилл Голованов и его товарищи-сверстники. Те самые, которые изображены в повести «Матросы Наркомпроса», правда, под вымышленными именами. И наверное, не будет никакой ошибки, если мы сегодня назовем этих ребят представителями четвертого поколения, которому было доверено принять из рук отцов и старших братьев нелегкую и ответственную эстафету советской морской славы, а наипаче — морских тягот, тревог и трудов.
Достаточно сказать, что сам Кирилл Голованов, вывезенный вместе с уцелевшими «спецами» из блокадного кольца на Большую землю в феврале 1942 года, был снят с эшелона с диагнозом дистрофии третьей степени — семнадцатилетний парень весил 25 килограммов 400 граммов! В таком состоянии из двухсот блокадников при своевременном врачебном вмешательстве и нормальном питании выживал только один. Но Голованов не просто выжил. Через три госпитальных месяца он вернулся в спецшколу (ее перевели к тому времени в сибирский городок Тару на крутом берегу Иртыша), за три летних месяца осилил программу 9-го класса, сдал, не уступая однокашникам, экзамен, а осенью того оке года уже был во Владивостоке на подготовительном курсе Тихоокеанского высшего военно-морского училища.
Он и его друзья еще захватили войну — здесь же, на Тихом океане, штормовым летом сорок пятого года. А в апреле сорок седьмого Голованов уже лейтенант, командир артиллерийской боевой части (БЧ-2) на сторожевике «Ураган» на Северном флоте. Еще год, и он флаг-офицер командующего этим флотом. Здесь и начинаются его первые литературные опыты, все сильнее тянет его к перу, все определенней становится стремление служить флоту именно этим трудом, став военным журналистом и — чем черт не шутит! — быть может, даже писателем… И он создает повесть о военных моряках, озорную и круто подсоленную, и шлет ее в Москву Всеволоду Вишневскому…
Ответа от Вишневского он не получил. Как мы увидим дальше, автор «Оптимистической трагедии» не был в том повинен — произошло какое-то досадное недоразумение, которое разрешилось лишь много лет спустя. Но в ту пору, о коей идет речь, Голованов ни о чем подобном, конечно, не догадывался. Молчание Вишневского он воспринял как решающий приговор своей литературной попытке, и это, разумеется, заставило его основательно усомниться в своих способностях. О писательстве он больше не помышлял. Но зато военная журналистика уже захватила его по‑настоящему. В 1949 году он поступает на редакторский факультет Военно‑политической академии имени Ленина, блестяще оканчивает его через четыре года и становится постоянным корреспондентом газеты «Красная звезда» на Тихом океане, затем газеты «Советский флот» на Балтике. Пишет, печатается, а главное, плавает часто и много на всех классах кораблей — от крейсера до подводной лодки. Прежняя военно-морская специальность очень помогает ему. Стремительно растущий современный наш флот открывается капитану 3-го ранга Голованову отнюдь не со стороны, но как близкая, родная стихия.
Тем временем бывшие его однокашники, «матросы Наркомпроса», уверенно прокладывают свои собственные жизненные курсы. Четвертое поколение советских моряков, вступившее в лучшую пору зрелости, занимает достойное место на самых высоких командных мостиках большого флота. Среди позавчерашних «спецов» — вице‑адмирал Е. И. Волобуев, контр-адмиралы — инженеры Б. П. Акулов и Р. Д. Филонович, многочисленные доктора и кандидаты наук, лауреаты и заслуженные изобретатели. И еще в их числе бывший флагманский штурман Краснознаменного Северного флота, ныне начальник кафедры Военно-морской академии контрадмирал Дмитрий Эрнестович Эрдман, не подозревавший о том, что послужит прототипом главного героя в книге, которую вы держите в руках.
А вызвало эту книгу к жизни, подняло ее из глубин писательского воображения и памяти письмо, полученное Кириллом Головановым от… Всеволода Вишневского! Да, да, то самое — воистину долгожданное, да что там! — давно уже немыслимое, нежданное, потому что Всеволод Витальевич умер в 1951 году, а его ответ лейтенанту Голованову добрался до адресата двенадцать лет спустя, будучи напечатан в посмертно вышедшем шеститомном собрании его сочинений.
«Повесть Ваша удачная, — ошеломленно читал Голованов. — Вы чувствуете флот, пишете о нем. с настоящей любовью и знанием. Повесть Вашу со своим отзывом я перешлю завтра в журнал «Знамя». Надеюсь, что ее напечатают.
Присылайте свои литературные пробы и далее. У Вас все данные для того, чтобы писать. Но не увлекайтесь этим сразу чрезмерно. Сначала убедитесь в своих силах, постепенно приобретайте стаж и никоим образом не отходите от службы. Только служба и морская профессия откроют Вам настоящие пути в литературе. Это дело проверенное. Морские писатели должны быть солеными, опытными моряками, их кругозор должен быть весьма широким».
Ах, как долго шли к нему эти добрые и такие нужные слова! И как непросто было теперь воспользоваться ими!.. К. этому времени Голованов был вынужден демобилизоваться. И хотя продолжал корреспондентскую деятельность и даже выходил в высокие полярные широты на атомоходе «Ленин», морская служба осталась позади. Да и многолетняя газетная работа успела сказаться на его стиле, почерке, на отношении к слову. Ведь он уже давно не помышлял о литературе.
Фактически все требовалось начинать заново — вторая писательская молодость пришла к нему после сорока. Но так много пережитого и увиденного осталось в памяти и душе, такая вера в свои силы, такое упорство и целеустремленность были привиты ему еще с юношеских, «спецовских» лет, что отставной капитан 3-го ранга решительно взялся за перо. Он заново перечитал и «перепахал» рукопись той, самой первой повести. И одновременно приступил к повести «Матросы Наркомпроса», видя в том самый первый, самый большой долг перед своим поколением. Над темой этой повести К… П. Голованов продолжает работать до сих пор.
Разумеется, читатель сам отыщет ключ к этой книге, составит мнение о ней.
Кого-то захватит ее романтический пафос и озорной добрый юмор, кто-то увлечется непростой историей становления воссозданных здесь юношеских характеров, в которых причудливо сочетаются откровенное мальчишество, самолюбие, жажда знаний, мечта о кораблях и океанах, возрастающее сознание своей ответственности перед народом и временем. Здесь дружат и влюбляются, ссорятся меж собой, «воюют» с нелюбимыми преподавателями и тянутся к тем, кто умеет творчески-вдохновенно передать свои знания. Очень сложные отношения складываются и в преподавательской среде — вынужденный «симбиоз» штатской, «наркомпросовской», и военно-морской педагогики порождает многие неожиданные проблемы и конфликты, разрешать которые приходится на ходу, нащупывая непривычные методы работы, двигаясь по нехоженым тропам. И все это развертывается в тревожной, грозовой атмосфере надвинувшейся в упор войны.
В этом последнем плане перед нами произведение исторически достоверное, можно даже сказать, в какой-то мере документальное, открывающее еще одну страницу нашей жизни в самый канун великого испытания. Ее не назовешь эпохальной, эту страницу, — автор рассказывает нам историю всего лишь одного-единственного ученического коллектива, притом весьма специфического по своей природе. Но, вглядевшись попристальней, можно увидеть здесь нечто очень важное: процесс формирования высоких духовных качеств и, если угодно, повседневную черновую работу «лаборатории» воинского и гражданского подвига, к которому исподволь, незаметно готовят своих беспокойных и таких разных питомцев работники спецшколы.
«Наверное, не стоило бы писать книгу только для тех, кто сам прошел через все это, — пишет в издательство контр-адмирал Д. Э. Эрдман, познакомившийся с рукописью повести. — Книга обращена к нынешней молодежи, и я убежден, что повесть К. Голованова должна усилить интерес у нынешних 15 — 17-летних ребят к юности своих отцов и матерей. На этой основе в каждой семье может возникнуть серьезный разговор о любви к Родине, о верности долгу, об отношении к учебе, о настоящей, требовательной дружбе и многих дорогих для нас идейных и нравственных понятиях».
Думаю, что это сказано справедливо и верно.
Вс. Сурганов
— Кто последний? Я за вами! — привычной скороговоркой выпалил Димка Майдан и, вдруг оглядевшись, сообразил, что безнадежно опоздал. Очередь цепочкой вилась по вестибюлю, подпирала стены приемной. Димка вообще презирал очереди и, энергично работая локтями, ввинтился в толпу, продираясь поближе к заветной двери директорского кабинета.
— Очень торопишься? — спросили его откуда-то сверху. — Ты не в трамвае.
В этот момент Димка уставился на две ноги, которые оканчивались прорезиненными теннисками таких размеров, что они больше напоминали не обувь, а лодки, зашнурованные брезентовыми чехлами. Димка ощутил себя лилипутом в стране великанов, и его напор отчего-то увял. Ему ничего больше не оставалось, как вернуться в хвост очереди и терпеливо дожидаться решения своей судьбы.
Массивные стены старого здания «о восьми кирпичах» едва защищали от августовской жары. Духоту разгоняли газетами. Вернее, газетой — в руках у каждого как мандат мелькал один и тот же номер «Ленинградской правды» недельной давности. Тот самый номер, где на четвертой странице была напечатана информация — всего пять строчек — о начале приема заявлений. А Димка еще надеялся, что на заметку, может быть, не все обратят внимание. Но у газеты был слишком большой тираж.
Очередь негромко гудела разговорами, которые сливались в монотонный шум, как от трансформатора.
— Не мерзнешь? — спросил Димкин сосед у парня в синем морском кителе и настоящих суконных клешах.
— Форма! Просто привык, — мужественно ответил тот. Хотя на шерстяном кителе явственно обозначились влажные разводы, парень даже не расстегнул крючки стоячего глухого воротничка.
— А я испугался. Неужели, думаю, малярия? — не отставал мальчишка в выцветшей футболке. — Ты смотри, с малярией медкомиссия не пропустит.
— О своем здоровье думай! — обозлился «синий китель». — Мы еще посмотрим, кого не пропустят! — И в подтверждение своих слов он вытащил из нагрудного кармана какую-то бумажку с печатью и, не выпуская ее из рук, дал прочитать ближайшим соседям.
— У этого дядя в Кронштадте служит, капитан первого ранга, — с уважением разнеслось по очереди. — Чего такому бояться? Ходатайство и печать гербовая…
Аргумент был столь убедительным, что даже парень в футболке сбавил тон и спросил:
— На каком корабле он плавает?
— Не плавает, а ходит! — строго поправил племянник.
— Ну ходит. Может быть, мы с братом его в море встречали? Позавчера разошлись бортами с каким-то миноносцем.
— Ты? В море? — удивилась очередь. Внимание переключилось на «футболку». «Футболка» тряхнула модной косой челкой и стала с удовольствием рассказывать:
— У нас с братом собственный швертбот. Обшивка, ребра — все из красного дерева. А мачта лакированная. Мы выменяли его весной на рыбацкую лодку…
У Димки Майдана сжималось сердце… У него только табель и характеристика из школы, где сказано, что он «живой и любознательный ребенок». Учительница собиралась написать «шалун», но посмотрела в тоскливые Димкины глаза, махнула рукой и переправила на «живой». Нет у Майдана никого из родственников в моряках, вообще никого нет — только отчим и мачеха, не имеет он права щеголять красивыми морскими словами, которые так вкусно хрустят на зубах у соседа с косой челкой.
— Ну, пошли мы от Куоккалы на Лахту, домой, — между тем продолжала «футболка». — Брат сидел на руле, а я следил за парусами.
— На шкотах! — уточнил «синий китель» и как знающий человек заслужил уважительные взгляды публики.
— Брат как закричит: «Жорка, держись!» Тут началось такое…
Рассказывать дальше было опасно. Жорка помнил, как неотвратимо бежала навстречу шершавая полоса воды, как он растерялся и забыл размотать веревки с медной загогулины. А когда опомнился, они оба уже барахтались в воде.
— В общем, суток пять штормовали, — быстро закончил Жорка.
Но среди слушателей оказались ребята, которые кое в чем разбирались.
— Постой, постой, — удивился крупный мальчишка со значком «Юный моряк». — В Финском заливе пять суток? И шторма последнее время не было… Скажи уж прямо — перевернуло шквалом. Так?
— Оверкиль! — ехидно уточнил «синий китель».
Очередь заулыбалась. Проще всего было бы соврать, но Жорка не смог. Он медленно побагровел и признался:
— Выбросило на меляк у Лисьего носа…
